Вы здесь

classic

Jeff Mills & Montpelier Philharmonic Orchestra
2009, Montpelier, US

211

Estetika Zvuka

460

Mikael Tariverdiev: Retrospective mix 
Estetika Zvuka 

Estetika Zvuka запускает рубрику «Ретроспектива» посвященную творчеству великих музыкантов, композиторов и продюсеров. Первый микс состоит из произведений советского пианиста и композитора армянского происхождения Микаэля Таривердиева (15 августа 1931 - 25 июля 1996). За свою творческую жизнь Таривердиев написал музыку к 132 кинофильмам, среди которых классические ленты Семнадцать мгновений весны», «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». Его музыка звучала в большом количестве спектаклей, балетов, операх. Он является автором 100 песен и романсов, камерных вокальных циклов, симфоний, 3 концертов для органа, 2 концертов для скрипки с оркестром и концерта для альта и струнного оркестра. Полностью его музыкальное наследие ещё не извлечено из архива композитора.

463

Субкультура: Зачем она была нужна и что будет после неё? 
Maksim Kudryashov 
Syg.ma 
28.07.2016

Понятие «субкультура» прошло четыре этапа своего развития. Первый этап (20-е–50-е гг.) ассоциируется с Чикагской школой, обозначавшей субкультуру как молодежное преступное сообщество, и структурным функционализмом, для которого субкультура являлась «переходной группой» между «детским миром» и «миром взрослых». Второй этап (60-е–70-е гг.) связан с Бирмингемским Центром современных культурных исследований, ученые которого рассматривали субкультуры как способы символического сопротивления молодых людей против своего классового происхождения. Третий этап («постсубкультурализм») (80-е–00-е гг.) отмечен попытками социальных ученых и культурных теоретиков переосмыслить молодежную коллективность в свете новых социально-экономических тенденций. Постсубкультуралистами отметались структурные, детерминистские объяснения участия молодых людей в культурных сообществах. Был предложен целый ряд новых концептов, призванных встать на замену «устаревшего» понятия субкультуры: неоплемена, сцены, стили жизни, «милье». Все эти концепты объединяются общим понятием «флюидности», под которым подразумевается размытость культурной идентичности, необязательность участия в сообществе, сводящегося к обычному потребительскому выбору. Наконец, новейший четвертый этап (с сер. 00-х) характеризуется нарастающей критикой постсубкультурализма. Британский социолог Пол Ходкинсон и некоторые другие ученые [Shildrick, MacDonald 2006] обращают внимание на то, что концепт субкультуры еще не потерял свой эвристический потенциал, и что до сих пор имеет смысл говорить о структурных причинах участия молодых людей в сообществах.

854

Братья Карамазовы. Глава 12 
Судебная ошибка. Опасные свидетели 
Фёдор Михайлович Достоевский
1880, Санкт-Петербург, Россия 

Защитник же продолжал пользоваться всеми средствами и все более и более удивлял своим ознакомлением с делом до мельчайших подробностей. Так, например, показание Трифона Борисовича произвело было весьма сильное впечатление и уж, конечно, было чрезвычайно неблагоприятно для Мити. Он именно, чуть не по пальцам, высчитал, что Митя, в первый приезд свой в Мокрое, за месяц почти пред катастрофой, не мог истратить менее трех тысяч или «разве без самого только малого. На одних этих цыганок сколько раскидано! Нашим-то вшивым мужикам не то что „полтиною по улице шибали“, а по меньшей мере двадцатипятирублевыми бумажками дарили, меньше не давали. А сколько у них тогда просто украли-с! Ведь кто украл, тот руки своей не оставил, где же его поймать, вора-то-с, когда сами зря разбрасывали! Ведь у нас народ разбойник, душу свою не хранят. А девкам-то, девкам-то нашим деревенским что пошло! Разбогатели у нас с той поры, вот что-с, прежде бедность была». Словом, он припомнил всякую издержку и вывел все точно на счетах. Таким образом, предположение о том, что истрачены были лишь полторы тысячи, а другие отложены в ладонку, становилось немыслимым. «Сам видел, в руках у них видел три тысячи как одну копеечку, глазами созерцал, уж нам ли счету не понимать-с!» – восклицал Трифон Борисович, изо всех сил желая угодить «начальству». Но когда опрос перешел к защитнику, тот, почти и не пробуя опровергать показание, вдруг завел речь о том, что ямщик Тимофей и другой мужик Аким подняли в Мокром, в этот первый кутеж, еще за месяц до ареста, сто рублей в сенях на полу, оброненные Митей в хмельном виде, и представили их Трифону Борисовичу, а тот дал им за это по рублю. «Ну так возвратили вы тогда эти сто рублей господину Карамазову или нет?» Трифон Борисович как ни вилял, но после допроса мужиков в найденной сторублевой сознался, прибавив только, что Дмитрию Федоровичу тогда же свято все возвратил и вручил «по самой честности, и что вот только оне сами, будучи в то время совсем пьяными-с, вряд ли это могут припомнить». Но так как он все-таки до призыва свидетелей-мужиков в находке ста рублей отрицался, то и показание его о возврате суммы хмельному Мите, естественно, подверглось большому сомнению. Таким образом, один из опаснейших свидетелей, выставленных прокуратурой, ушел опять-таки заподозренным и в репутации своей сильно осаленным. То же приключилось и с поляками: те явились гордо и независимо. Громко засвидетельствовали, что, во-первых, оба «служили короне» и что «пан Митя» предлагал им три тысячи, чтобы купить их честь, и что они сами видели большие деньги в руках его. Пан Муссялович вставлял страшно много польских слов в свои фразы и, видя, что это только возвышает его в глазах председателя и прокурора, возвысил наконец свой дух окончательно и стал уже совсем говорить по-польски. Но Фетюкович поймал и их в свои тенета: как ни вилял позванный опять Трифон Борисович, а все-таки должен был сознаться, что его колода карт была подменена паном Врублевским своею, а что пан Муссялович, меча банк, передернул карту. Это уже подтвердил Калганов, давая в свою очередь показание, и оба пана удалились с некоторым срамом, даже при смехе публики.

Затем точно так произошло почти со всеми наиболее опаснейшими свидетелями. Каждого-то из них сумел Фетюкович нравственно размарать и отпустить с некоторым носом. Любители и юристы только любовались и лишь недоумевали опять-таки, к чему такому большому и окончательному все это могло бы послужить, ибо, повторяю, все чувствовали неотразимость обвинения, все более и трагичнее нараставшего. Но по уверенности «великого мага» видели, что он был спокоен, и ждали: недаром же приехал из Петербурга «таков человек», не таков и человек, чтобы ни с чем назад воротиться.

270