Вы здесь

Не возвращайтесь по своим следам

Не возвращайтесь по своим следам 
Владимир Михайлов 
Дружба народов 
1991,  Москва 
Части 15, 16, 17 

* * *

Нет, такая вторая жизнь, какой нарисовал ее Константин, милый сынок, вот уж воистину порадовавший папочку в день рождения, - такая вторая жизнь Зернова никак не устраивала. Напротив: стоило представить себе, как все это будет - день за днем, год за годом, - то становилось впору в петлю лезть. Зернов знал, однако, что этого ему не дано. Хочешь лезть в петлю - пожалуйста, только сначала пусть время обернется еще раз, и рухнет предопределенность и неизбежность, а появится снова свобода выбора и поступка.

С другой же стороны - пытаться совершить что-то сейчас было, может быть, и преждевременным. Потому что если - ну, предположим, - если вдруг сегодня жизнь снова повернет, то ведь в его, Зернова, жизнеописании - не в том тексте, что писался и переписывался для инстанций, но в том, каким оно виделось сейчас, где, как в неотредактированной стенограмме, всякая оговорка, или ошибка, или ложь оставались на своих местах, не сглаженные неторопливым пером правщика, - в жизнеописании этом так и останется многое, чего Зернову теперь уже более не хотелось. А значит, как бы ни начал он жить заново, повернув от нынешнего дня, - все то, что успело уже произойти до этого дня в прежней жизни, так и останется. И, по той самой логике, какую Зернов так любил, сейчас было рано, преждевременно - нужно было еще отступить во второй жизни подальше, - да, как ни будет это неприятно, но пройти снова через все те поступки - чтобы потом, когда удастся повернуть, обойтись уже совсем без них, чтобы в новом движении времени их вовсе не оставалось, чтобы жизнь и в полном смысле слова сделалась новой.

Во всяком случае, тут было над чем подумать... Как ни странно, сама мысль о том, что теперь он все-таки вынужден будет вступить в какой-то конфликт со второй жизнью, Зернова больше не удивляла и не пугала. Потому что, придя на работу, он встречался с людьми и думал: они знают... И порой на улице встречал знакомых и думал: знают... И дома, время от времени встречая гостей: и они знают... И с Наташей ежедневно: и она знает, все знает, и могла бы - ушла, а могла бы - и убила, может быть, но ничего не может - и все знает, все знает...

Но, заново - и теперь уже без стремления заранее себя оправдать и обелить, но строго, как бы сторонним взглядом - исследовав свою прошлую жизнь, - а значит, и предстоящую теперь вторую, - до самых истоков, до безмятежного детства, - Зернов так и не нашел там того рубежа, на котором можно было бы остановиться, сказать: вот тут я был человеком без страха и упрека, вот таким, каким я был в тот миг, час, день, год, - вот таким мне не стыдно было бы открытым, ничем не защищенным показаться, выйти на суд людской. Не оказалось в жизни такого мгновения. Нет, безусловно, было в ней и хорошее, но оно всегда тесно переплеталось с таким, за что Зернов себя похвалить не мог. Если и выступал он когда-то против того, что можно было назвать пусть и небольшим, но злом, то не потому, что так болел душою за добро (не было для него тогда таких категорий, другие были: нужно - не нужно, полезно - вредно, выгодно - невыгодно), но потому, что чувствовал за собой поддержку чего-то доброго, более сильного в тот миг, чем зло, - потому что кому-то, кто был выше и могущественнее, тоже в то мгновение добро оказалось почему-то выгоднее. Но ведь не раз и не два и против добра выступал он - когда зло было сильнее, а оно почему-то чаще получалось именно так. Правда, в прошлой жизни глубоко в сознании Зернова сидело привычное: я сам себе хозяин, если я что-то сделал - то потому, что сам захотел, а если и не захотел, то признал нужным, полезным, целесообразным - сам признал! Может быть, и подлость сделал; но - сам! Для уважающего себя человека быть чьим-то инструментом постыдно, уж лучше считать себя - ну, не подлецом, конечно, к чему громкие слова, но, допустим, человеком, чьи представления о морали не всегда совпадают с прописными, то есть относятся к высшей морали, которая сложнее, но и вернее, чем простая, как диалектическая логика сложнее, но выше и вернее, чем "барбара, целарент, дарии". Таким Зернов себя и воспринимал - тогда. Но вот теперь, мысленно продвигаясь от одного эпизода прошлой жизни к другому, подобному же, он убедился: нет, все-таки редко совершал он подлости совершенно самостоятельно (как, скажем, с обменом квартиры, когда менявшийся с ним требовал доплаты, Зернов же, принеся с собой миниатюрный магнитофончик, весь разговор незаметно записал, и потом противнику его осталось или пойти на все условия, или же впутаться в неприятное дело), редко; чаще же был он просто инструментом - или в руках какого-то одного человека или группы, олицетворявшей "мнение", или под влиянием общепринятого в свое время настроения, говорившего, что надо делать то, что тебе выгодно, не задумываясь о высоких материях, потому что все равно помрем, а дальше - пустота. Это Зернова как-то возвышало даже в собственных глазах, делало причастным к высшему пониманию событий, далеко не всем доступному, без малого сверхчеловеком делало его. И можно было (убедился теперь Зернов) возвращаться к самым истокам и ничего такого, что требовалось ему сейчас, - никакого другого себя там не обнаружить.

- Так-то так, - не отпускала Зернова тема. - Готов даже предположить, что кому-то там один раскаявшийся грешник - предположим, это я - милее десяти коренных, природных праведников. Ладно, пусть. Но тут другое важно: ведь даже все то, что мне Костя сообщил, как привет от незнакомого внука Петьки, - даже все это мне никакого успеха не гарантирует. Это ведь не ключ: вставил, повернул - и дверь нараспашку. Тут дело куда сложнее; тут, оказывается, все в конечном итоге зависит от людей - не от меня, Сергеева, Наташки, Константина, а от громадных масс, которые должны нечто понять, поверить, сделать усилие, вывернуть наизнанку самих себя - вот как это я с собой делаю - и захотеть, всеми печенками захотеть, каждой своей клеткой, - и тогда время может не выдержать... Тут явно цепная реакция налицо, но медленная, вовсе не такая, как в атомной бомбе: жди, пока все сказанное расползется по каналам Сообщества, а от членов его - к другим людям, через множество контактов, - и только тогда сработает странный этот механизм. А я тут - в лучшем случае запал. Спичка, которая зажжет шнур, чтобы побежал огонек... А если спичка сырая? Обдерет головку, пошипит в лучшем случае - и так и не вспыхнет? У меня ведь, я теперь понимаю, только один шанс есть это сделать, одно определенное место, один конкретный час... Ничего себе процесс: Зернов против Времени... Сенсация! Ну ладно, захотел я уже, захотел, понял, что действительно иначе - нельзя. Да и вообще... Вот я нынче перед работой костюм отнес в магазин - тот, что ко дню рождения был куплен. Жалко, конечно, костюма, но это ерунда. Но ведь захотеть и смочь - вещи сугубо различные... Если уж совсем откровенно говорить - не та я фигура для таких акций. Тут человек нужен в ранге пророка, мне же до этого дальше, чем до Луны... Тут я сам должен поверить, что мне это по силам, что - могу...

Однако, - рассуждал он далее, вдруг сам на себя обидевшись за столь невысокую самооценку, - однако же, разрешите вопрос. Можно? Итак: в этой нашей второй жизни я - человек все же или нет? Или просто комбинация материальных частиц с заданной программой? Нет: простая комбинация не стала бы мыслить, была бы лишена духа, того самого, кто только и сохраняет независимость в наши дни, кто не включен во время, но, наоборот, заключает его в себе. Но если я человек, то мне обязательно должно быть присуще свойство нарушать программу. Само явление, сам феномен человека есть постоянное и непрерывное нарушение программы. Сама жизнь есть во многом нарушение программы. Иначе она была бы повсеместной, и проблема множественности или исключительности обитаемых миров не волновала бы умы.

Но из этого вытекает, что нарушить в принципе можно всякую программу. Даже эту.

Конечно, будь вторая жизнь просто очередной стадией естественного развития природы, с ней никаким желанием не справиться бы. Но будь она естественным явлением, она, вторая жизнь, была бы последовательной. На деле же она, если взять ее целиком, непоследовательна, и это очень хорошо.

Непоследовательность же заключается в том, что жизнь возвращается по своим следам, а дух человеческий продолжает идти своей прежней дорогой. Возник разрыв, который с каждым днем все более увеличивается. Вторая жизнь, если предоставить ее самой себе, пройдет в своем развитии неизбежно и через, допустим, средневековье, и через пору рабовладельчества, и через каменный век - но сознание-то не может вернуться к этому, дух давно оставил это позади и не смирится! Он неизбежно, пусть и непроизвольно, будет сопротивляться, так что момент, когда сопротивление духа преодолеет инерцию времени, настанет непременно, раньше или позже - и второй жизни придет конец. Да, время победимо, и, значит, надо засучить рукава и приготовиться к большой драке...

* * *

Ему казалось уже, что он решился окончательно; не тут-то было, однако. Очередное сомнение возникло у него тогда, когда Зернов этого вовсе не ожидал: во время очередного неизбежного разговора с автором, Коротковым. Началось с того, что он Короткову сказал:
- Что же вы тогда меня не предупредили, что я без малого пророком оказался? Ну, когда уверял, что все книги ваши вышли и вы прославились...
- А к чему? - сказал Коротков. - Да и потом - я об этом, конечно, и до вас знал, однако самому мне увидеть это не дано было: я-то прежде преставился...
- Охота вам была, - не выдержал Зернов, - самому голову в петлю совать! Вот сдержались бы вы тогда...
- А я и не совал никогда, - ответил автор спокойно. - Это уже легенда, на самом деле мне такое и в голову не приходило. Тут куда проще было; слишком уж невоздержанно жил - вот в очередном запое сердечко и не выдержало. Остановилось - а поблизости никого не было, запойные ведь - одиночки, компания им мешает...
- Вот оно как... - произнес Зернов несколько даже растерянно.
- Ну что же, как говорится - кто старое помянет... Ладно. Однако вот теперь повернем время снова - так вы тогда уж смотрите, себе такого не позволяйте...
- Слышал, слышал, - сказал в ответ автор.
- Только я вот и хотел вам сказать: да стоит ли его сейчас поворачивать? Созрел ли людской дух для этого? Вот ведь раньше тоже пробовали - ан дух не созрел, ничего и не вышло.
- Наверное, жили куда лучше нашего, вот и не было причины.
- Но если так рассуждать, то давайте обождем еще лет сорок, пятьдесят, шестьдесят... а то и все пятьсот, может быть?
- Но ведь людей жалко! - воскликнул Зернов неожиданно для самого себя и с удивлением ощутил: не соврал ведь, и правда - людей жалко, ведь то, что ему самому предстояло, в той или иной степени и каждому живущему грозило.
- Вот и мне жалко. Оттого я и думаю: люди сейчас вполне прекрасно живут: каждый, вернувшись, молодеет, наливается силами. Воздух становится чище, в воде снова вскорости рыба заплавает, леса густеют, машин становится меньше - чем не благодать? Мы все о себе думаем, но если шире подумать, обо всем мире, то ведь он, мир, был болен - нами болел, а теперь потихонечку будет от нас выздоравливать. Вот выздоровеет совсем - тогда бы и поворачивать, а?
- Честное слово, от кого-кого, но от вас не ожидал. Вы о себе-то подумали?
- Ну, кто же о себе не думает. Думал, понятно. Но ведь меня профессия приучила не только со своей меркой подходить ко всякому делу, но и с всемирной и полагать, что сперва - мир, а потом уже я, потому что мир и без нас может, а вот я, мы без него - ничто, просто нет нас.
- Ладно, можно, конечно, и так рассуждать. Но вот вопрос: Время ведь огромно, а к тем временам, о которых вы говорите, много ли на Земле людей останется? А тут, может быть, масса важна - не физическая, конечно, не живой вес, но масса духа! А она все же от количества людей зависит больше, чем, скажем, от уровня их знаний: потому что зажечь дух можно и у человека, особыми познаниями не отличающегося, верно?
- Но ведь тогда, в то время, когда прежние попытки предпринимались, у них было больше шансов на удачу: людей-то должно было быть больше... Хотя - погодите, погодите... Нет, это вовсе не сказано, могло быть как раз и меньше: ведь когда-нибудь же начнут количество людей на планете разумно ограничивать, чтобы природу невзначай вовсе не затоптали - не со зла, а просто своим количеством... Да, могло быть меньше. Не знаю, может, вы и правы. Только, если сейчас, в обозримом времени, это предпринимать в расчете на удачу, - очень уж трудно придется нам с вами, всем, при ком этот поворот произойдет: слишком многое ведь ломать придется, чтобы не покатиться по старым рельсам...
- Так ведь ради этого все и делается, - сказал Зернов искренне. - Ну, это пожелания; а на практике это в миллион раз труднее будет, чем кажется. Потому что - знаете, я что решил, когда размышлял, как и все мы: что же заставило сделать тогда поворот? Решил, что никаких особых экзотических причин не было, а было обычное человеческое свинство, когда природу окончательно добили, додушили и, уже последний кислород втягивая, успели-таки сбежать - в прошлое, больше некуда было. Но, если вернемся мы в нормальное течение времени на нынешнем нашем уровне цивилизации, - ох какая драка предстоит - с самими собой прежде всего. Драка, отказ от многого, всякие лишения из-за этого отказа... А сейчас что: сейчас людям вовсе неплохо. Они лишились возможности совершать поступки по своей воле? Но разве в прошлой жизни они так уж часто решали сами и совершали поступки по своей воле? Зато теперь они пользуются благами жизни. Никакого риска. Никакой ответственности. Ни малейшей необходимости задумываться над жизнью, если нет желания. Все определено. Что поставить на стол? Что надеть? Куда пойти? Что читать? Что смотреть? И так далее... Все совершенно ясно: именно то и только то, что ты ел, носил, читал, смотрел в прошлой жизни. Программа нерушима. И вот человек старается извлечь максимум эмоционального удовлетворения из каждого прожитого по программе мгновения: это - единственное, что еще в его власти. И вы хотите лишить его такой жизни, которую он, быть может, воспринимает как награду за прожитую в хлопотах первую. Только хочет ли он, чтобы его лишили? Вы уверены, что хочет?
- А если не захочет, то ничего и не выйдет. Мы ведь можем только призвать, только указать путь...
- Ну вот и посмотрим: выйдет или нет. Да и вообще... Вы сначала на себе испробуйте. Ну, поставьте эксперимент, что ли. Захотите чего-нибудь очень сильно - того, что есть в программе, - или, наоборот, не захотите. И тогда... Но тут, прерывая разговор, в кабинет заглянул Сергеев.
- Тебе пора, - сказал он. - Директорское начинается: слышишь, соседи уже пошли. Сегодня длинное будет директорское...
- Ну вот, - усмехнулся автор. - Очень хорошо ведь, правда: идти на совещание - и ничуть не волноваться, заранее зная все, что там будет и чего не будет! Зернов хотел было ответить, но тут вошла Мила, и он подумал: нет, все равно, надо поворачивать, бежать, вперед бежать надо...

* * *

Да, не так просто все решалось; ведь и у Короткова была своя правда, и не одна даже, а несколько, и самая главная из его правд заключалась вот в чем: кто может взять на себя ответственность решать за людей, не спросив их? Не Зернов, во всяком случае; это он прекрасно понимал.

Но ведь, если разобраться, это и невозможно было: только дух всех людей, или хотя бы большинства их, объединенный общим желанием, мог добиться результата; сам же Зернов сколько ни пыжился бы, все равно ни малейшего результата не добился бы. Одному человеку, или десятку, или сотне их это не по плечу было, на это рассчитывать не приходилось. Значит, и не было повода считать себя ответственным в глобальном масштабе.

И тем не менее ответственность была: ответственность той самой спички, которая может загореться - и зажечь, а может и не дать огня - и тогда ничего вообще не зажжется. Не искал Зернов, не просил у судьбы такой роли, ему, по его настроению, сейчас впору было не выходить к людям, а избегать их. Однако, коли уж так получилось, он понимал, что не уклонится: если он свое сделает, но результата не последует, - это уже не его вина будет - просто, значит, опять-таки рано начали, и человечество будет ждать другого, еще более подходящего момента. Если же промолчит, спрячется - тогда виноват будет только он. А Зернов и так чувствовал на себе, после всех разговоров, столько всякой вины, что и на троих хватило бы.

Ладно, - успокаивал он себя. - Это я понял, с этим согласился. И все же чего-то мне сейчас еще не хватает. Чего? Уверенности в том, что я это смогу. Какой-то знак должен я получить (кто должен этот знак подать, Зернов и не думал, кто-то отвлеченный, неопределимый, однако знак стал для Зернова необходим). Как я могу сам себе что-то доказать? - сомневался он снова. - Наверное, только одним способом: попробовать. Вторая жизнь с начала до конца определила мою судьбу, мою карму, если угодно; вот и надо сделать попытку изменить эту мою линию бытия. Открыто выказать неповиновение второй жизни.

Как раз пришло время ехать на очередное свидание с Адой. И Зернов решил вдруг, что не поедет. Вот возьмет и не поедет. Соберет все силы, напряжением всего своего духа заставит себя остаться дома. Если дух сильнее материи - вот пусть он и наложит свой запрет. Дело ведь вроде бы достаточно простое: ничего делать не надо, напротив: надо ничего не делать. Остаться дома, и все.

А дух захочет ли? - усомнился Зернов. - Ведь Ада все-таки... Видеться с нею ему всегда хотелось. Тут не только со временем предстояло схватиться, но еще и самого себя побороть.

Думая об этом, он решил внезапно: да нет, уже и не хочется больше. Ада была его женщиной в мире, для самого себя построенном, и если бы Зернов в этом мире укоренился, тогда и вопросов бы никаких не возникало, ни во что бы он не ввязывался, а жил бы безмятежно, как ему это раньше - недавно еще - представлялось. Однако не дали ему пожить спокойно, в мир его постоянно вторгались, вносили сумятицу, вытаскивали Зернова в общий мир, где была его прошлая жизнь и все то, что на Зернове еще с той жизни висело. А в этом большом мире, он понял, главным даже не то было, что он мог бы без Ады обойтись, но то прежде всего, что Аде был он, Зернов, совершенно не нужен. Если продолжится вторая жизнь - то скоро придет конец их знакомству, и останется Ада наедине сама с собой и с воспоминаниями о сыне, который был - и которого больше уже никогда не будет, и эти воспоминания с их негаснущей болью не дадут ей жить спокойно до самого ее исчезновения, то есть еще двадцать с лишним лет... Нет, не вправе он был оставить ее с такой судьбой. Но и в случае, если время повернуть удастся и они оба получат свободу действия и выбора, тогда он ей и подавно не нужен - или потому, что вскоре его не станет (если не удастся ему все же изменить свое личное будущее), или же... Да я ведь ее и не люблю, - искал он выход, - и тогда не любил, просто интрижка была, да и она... Я ведь даже спросить не удосужился: а тогда, в первой жизни, сколько и как она после меня прожила; ну, ребенок был, это знаю, а сама жизнь, вся жизнь у нее как сложилась? Ведь появился потом, наверное, кто-то, с кем у нее стало серьезно, и раз помнит она ту свою жизнь, то и того, очень даже возможного человека помнит, и, повернись время снова на старый лад, - она к нему будет стремиться, а я тут при чем? Нет, если нет нашего мирка для двоих, а есть один общий большой мир, то в нем у нас дороги разные, вернее всего. И вот поэтому и хорошо было бы сейчас хоть как-то сломать нашу общую линию здесь, в вынужденной второй жизни: если удастся - то можно будет всерьез рассчитывать и на будущие успехи...

Ехать на свидание предстояло из дома. Зернов решил, что заблаговременно примет основательную дозу снотворного. Чтобы усыпить дух. А перед тем запрется в квартире и выбросит ключ в окно. Вот тут было самое главное: если ему удастся, нарушая ход прошлой жизни, сделать ничтожное сверхпрограммное движение пальцами - стоя у окна (он любил подходить к окну, улица всегда интересовала его, а сейчас, по хорошей погоде, окно стояло отворенным), лишь чуть разожмет их - чтобы ключ выскользнул, и... Ну, не повиснет же ключ тогда в воздухе, тяготение-то существует по-прежнему (кстати, подумал он, если бы от природы произошел поворот времени, то и тяготение, пожалуй, изменило бы свой знак и превратилось бы в антигравитацию - вот был бы переполох! Нет, людских рук дело, точно, только людских!), а раз тяготение существует, то ключ просто обязан будет упасть вниз - и все, и дело сделано. Только бы получилось!.. И ему не пришло в голову, что это лишь инерция старого сознания действует в его уме - инерция, позволявшая думать, что хотя бы мелкими своими поступками он еще может распоряжаться по собственному усмотрению. Но так вообще нередко бывает в жизни: вроде бы логично продумав и просчитав все главное, забываем о чем-то, что кажется само собою разумеющимся, естественным, сомнению не подвергающимся, - и вот оно-то и подводит, оказавшись вовсе не таким, как мы по инерции думаем...

Свидание на этот раз должно было состояться утром, еще до работы, поскольку тогда, в прошлой жизни, произошло оно вечером. Зернов проснулся не как обычно - сразу, а постепенно, но зато очень приятно: как будто медленно вылезал из теплой, душистой ванны. Встал. Голова была необычайно ясной. Он сразу же принял снотворное, потом сел завтракать. Поел. Посидел немного, настраивая себя на полный успех задуманного. И в самом деле: принял же он снотворное, как и хотел, и ничто не помешало ему! Правда, он никак не мог вспомнить: а не принимал ли он таблетки в это же время в прошлой жизни? Но он и не очень старался вспомнить. Пришла пора выбросить ключ. Зернов встал. Вышел в прихожую: ключ был в кармане пальто. Рука сама собой потянулась - снять пальто с вешалки. Нет, - остановил себя Зернов, - этого делать не нужно, ты пальто надевать не станешь, ты только достанешь из кармана ключ. Достать ключ! - приказал он мысленно сам себе. - Достать ключ!.. - Зернов напряг всю свою волю, пытаясь сконцентрировать ее в исчезающе-малом объеме, чтобы она приобрела пробивную способность летящей пули. - Достать!.. - Вдруг сильно закружилась голова. Быстрее, быстрее. Он перестал видеть. Кажется, перехватило дыхание. Кажется, он падал. Кажется, кричал. Впрочем, это все наверняка только мерещилось ему: скованное сознание бунтовало, искало выхода - и не находило... Потом была тьма и безмолвие. Еще позже Зернов очнулся; ключ был в кармане пальто, пальто - на Зернове, Зернов - в автобусе, автобус ехал туда. Зернов покосился на попутчиков; никто не обращал на него особого внимания. Видимо, и в бессознательном состоянии он вел себя - тело вело - как нормальный человек. Вместо сознания действовало Время. Он стал глядеть в окно автобуса. По тротуару шли, выстроившись попарно, дети, совсем еще маленькие: детский сад на прогулке, видимо, - две воспитательницы сопровождали их. Дети шли, как и всегда они ходили, - болтая, играя, задираясь друг с другом. Только глаза, - успел заметить Зернов, - глаза детишек были глубокими, печальными, уже немного как бы не от мира сего. Острая жалость пронзила его. Автобус остановился у маленького навеса, дети поравнялись с ним, дверцы распахнулись, и на несколько секунд слышно стало, о чем они галдели высокими, звонкими голосишками. "Завод впору закрывать было, - донеслось до Зернова, - компьютеры эти и в каменном веке никто не стал бы покупать, схемы - сплошной брак, и тут я выступил и говорю: к чертям, останемся на улице, хватит, надо выкупать завод у государства, выпускать акции и приниматься самим..." - "...А он дома показывался раз в неделю, дети забыли, как отец и выглядит, вот я решилась и говорю: не нужен мне гениальный муж, ни степени твои, ни слава, я нормальной жизни хочу..." - девочке было года четыре. Господи, - ужаснулся Зернов, - все помнят, все, и живут тою, минувшей уже жизнью, и вот этой девчурки через четыре года не станет, и она наверняка это понимает - нет, страшно это, страшно... Люди вышли, другие вошли, автобус поехал, и дети с их взрослыми проблемами остались позади.

На этот раз Зернов приехал намного раньше, чем мог бы: в той жизни он, проводив Аду, не уехал, как обычно, следующим автобусом, а задержался: захотелось побыть одному на природе, он давно не позволял себе этого. Дул ветер, но в лесу, подальше от опушки, он совсем утихал и лишь глухо шумел в вершинах. Под этот шум хорошо было думать. Нужно было думать. Первая попытка не удалась, но смиряться было рано. Рассудим логически. Один я, получается, ничего не могу. Ну а если двое? Это, кажется, в электротехнике так: одна металлическая пластинка не заряжается, но если две рядом, то между ними накапливается, конденсируется заряд. Двое: между двоими порой возникает такое напряжение духа, какое одному просто не по силам. Я и Ада. А если ей в самом деле так же не хочется больше ездить на эти встречи, как мне самому? Так же не хочется близости - хотя близость обязана наступить, хотим мы того или нет. И вот расхождение между желаемым и осуществимым, когда и то, и другое - весьма конкретны, может, концентрируясь, поднять напряжение духа - до какого-то взрыва, который - как знать - может быть, пускай и совершенно непонятным, но неизбежно простым способом повлияет на время; я пытался продавить его - не получилось, но, может быть, его удастся хотя бы проколоть? Хоть маленький признак возможности, чтобы я сам поверил, до конца поверил - иначе я ведь и людям ничего сказать не смогу...

Времени было еще много. Предначертанный путь вывел Зернова на поляну - ту же самую, естественно, по которой он проходил и в прошлой жизни. Интересно, как это сейчас будет выглядеть? - промелькнуло в голове. В тот раз событие произошло у него на глазах. Если бы Зернов тогда мог предположить, что ему придется наблюдать все еще раз, но в обратном порядке, он обождал бы до конца: интересно было бы видеть происходившее на всех этапах, с подробностями. Но и так он представлял себе, что было дальше: приехала машина, люди с топорами и пилами обрубили сучья и раскряжевали ствол, погрузили и увезли - на дрова, вернее всего. Теперь все было доставлено на место, и нельзя было больше увидеть, как горит костер, как из пламени и золы возникают сучья, как, повинуясь взмахам топоров, возвращаются они на свои места и прирастают к стволу... Все это теперь уже успело произойти, и упавшее в тот раз дерево лежало, опираясь на обломившиеся сучья, что оказались внизу, - этим еще предстояло прирасти, - и самая макушка, тоже отделившаяся при падении, лежала чуть в стороне от хлыста. Ветер наверху усиливался. Зернов стоял боком к дереву, затем резко повернул голову и услышал треск: тогда это сломались сучья при падении дерева. Началось; снова прозвучал резкий, скрипучий треск, потом глухой удар, - и, словно этот звук не только послужил сигналом, но и придал телам необходимую энергию, - вершина дерева подпрыгнула, описала пологую траекторию по направлению к стволу, а ствол в это время дрогнул раз и другой, словно разминая затекшие нижние сучья - и вдруг, как бы оттолкнувшись ими от земли, взлетел косо, - а вершина поймала его в самом начале этого движения, сомкнулась со стволом, и дальше они двигались единым целым. Ствол начал свой взлет быстро, сучья распрямлялись, места обломов исчезали бесследно, вот обломанный комель одним своим краем прислонился к торчавшему из земли пню, и вокруг этого места соприкосновения, как вокруг шарнира, дерево стало подниматься, все замедляясь, и уж совсем медленно, как бы осторожно, встало на пень. Зернов напряженно следил, как произойдет срастание; с места, где он стоял, пень был виден лучше всего. Раздался новый треск, громкий, и одновременно линия, еще отделявшая ствол от пня, исчезла, а скрип еще немного продолжился и стих. Дерево замахало вершиной, потому что налетел новый, самый сильный порыв ветра. Но он быстро ослабел, и вершина восставшего дерева, поднимавшаяся над остальными, теперь лишь раскачивалась в воздухе. Отныне десятки лет, а может быть, и сотни, дереву предстояло прожить без хлопот на своем пути превращения в семечко, которое потом займет свое место в шишке другого дерева, материнского, а тому еще только предстоит возникнуть вновь из щепы, трухи, перегноя - или из балок, досок, дыма и золы. Предстоит. Если только Зернов не помешает...

Это и хотел он, собственно, видеть: когда думаешь о каком-то процессе, полезно бывает посмотреть хотя бы на его модель. И он испытал какое-то странное облегчение оттого, что все случилось как бы само собой, но в то же время (трудно было избавиться от ощущения) противоестественно. Нет, рано было опускать руки.

Не спеша, пошел он дальше. Вышел к ручью. Уступ почвы образовал здесь подобие водопада; Зернов постоял, рассеянно глядя на весело бегущую воду. Она бежала назад, добегала до уступа, вспенивалась, взлетала брызгами и, одолев полуметровую ступень, как ползущая в гору рептилия, так же весело устремлялась дальше - к своему истоку. Круговорот воды не нарушился, просто колесо крутилось в обратную сторону. А он, Зернов, хочет как-то попытаться остановить его, чтобы потом повернуть в противоположном направлении. Зернов, маленький человечек в маленькой своей жизни, гнусный порою, со своими маленькими возможностями, да и потребностями такими же - на что замахнулся он? Чего возжелал? Но, - возразил он тут же, - а способен ли человек пожелать чего-то такого, что совершить не способен? Не помечтать о чем-то, - мечтать можно бесконечно и беспочвенно, - но именно пожелать, а желание ведь и есть сплав из мечты и ощущения собственных возможностей. Правда, то, что ты способен, вовсе еще не означает, что у тебя получится задуманное, оно может и не состояться по множеству причин. И, однако, знать, что это тебе по силам - великое дело... Может быть, само возникновение у меня такого желания - убеждал он себя, - и означает, что я на это действительно способен? Не один, пусть не один, пусть для начала нас двое будет - тот самый конденсатор, в котором будет накапливаться чувство, которое и есть энергия духа... Не все еще тут понятно: например, откуда это чувство сейчас возьмется; у нас с Адой, я уже понял, любви нет... Но, наверное, сама жизнь подскажет - должна подсказать...

Он думал это уже на автобусной остановке, куда вернулся точно в нужное время, Ада приехала, естественно: куда ей было деваться, как и ему самому? Они неторопливо пошли по лесу к своему местечку. Но на этот раз Зернов не стал создавать их особый мир. Не было этого мира, были реальные люди: Наташа, Сергеев, Ада, он сам, сын Костя с его семьей, были их неустройства и беды, о них-то и надо было думать, а не укрываться за стенами воображения и безразличия.

Они достигли наконец того самого места - своего убежища, языческого капища любви; так, смеясь, окрестил его Зернов в той - прошлой, легкой жизни, когда человек еще более думал о том, что сделать, а вовсе не о том, как за это сделанное потом ответить. Да, легкой была та жизнь, потому что не знать будущего - просто прекрасно, хотя извечное любопытство и толкает человека постоянно пытаться заглянуть в него, угадать, предчувствовать; но прежде о сегодняшнем надо думать деле, потому что в будущем придется за него отвечать перед людьми - сейчас Зернов это уже понимал... Пришли. Тут было уже сыровато и не так уютно, как во время первых свиданий: что же удивительного - лето кончилось, весна обещала быть прохладной. Тогда, в прошлой жизни, неуют не остановил их; значит, не остановит и сейчас? Ах, как хорошо было бы, если бы хоть что-нибудь смогло их остановить; похоже, эта мысль охватила одновременно обоих любовников. Ада смотрела на Зернова, улыбаясь, но улыбка казалась мертвой, в ней не было содержания, а глаза выражали то ли жалобу, то ли глубокую обиду, словно бы он обманом завел женщину сюда, перехитрил, хотя на самом деле все было совершенно не так, оба они в той жизни тогда словно опьянели... Потом, словно не понимая, словно против своей воли (да так оно и было по сути дела), Ада стала расстегивать пуговицы плаща, Зернов - тоже...
- Слушай, пойми - я не хочу... - проговорила она вместо тех слов любви, желания, готовности, что прозвучали в этот миг в прошлой жизни. - Не хочу, не нужно, никому не нужно, ни тебе, ни мне, никому...
- Я тоже, - честно ответил он, продолжая раздеваться. - Это ошибка, ошибка той жизни, когда мы в жизни ничего не понимали, нам и незачем было быть вместе, и не только потому, что я потом умер... - Только о ребенке не говори! - ужас стоял в ее глазах.
- Нет... Но ведь была у тебя жизнь потом, было что-то... И если бы можно было вернуться назад...
- Нет! - почти крикнула она - так громко прозвучали эти слова в мозгу Зернова.
- Если назад - то пусть он будет, он мой, понимаешь? Но тебя - не хочу, не хочу никогда...
- И я, и меня не тянет больше к тебе, прости меня, не обижайся - не тянет... Он обнял ее и привлек к себе. Это ужасно, в ее глазах сейчас были боль, ужас, отвращение, это ужасно, это невозможно - то, что мы сейчас делаем... Мысли были сегодняшними, но все остальное - вчерашним, из прошлой жизни, и они легли, обнялись и стали любить друг друга, а в глазах их был ужас, потому что каждый совершал насилие и над другим, и над самим собой, но тела не желали или не могли повиноваться чувствам: ход времени управлял их движением. Потом они снова шли к автобусу, шли куда быстрее, чем сюда - потому, конечно, что и в тот раз торопились: тогда им не терпелось ощутить друг друга; но и сейчас быстрый шаг соответствовал их настроению, им хотелось как можно скорее расстаться, не видеть друг друга, навсегда забыть - если бы они были в этом вольны.
- Слушай... неужели нам придется пережить это еще раз, и еще раз, и еще?..
- Боюсь, что да, - ответил Зернов. Он совсем пал духом сейчас: из попытки ничего не получилось, между ними и вправду возникло напряжение, которое должно было бы, высвобождая заключенную в нем энергию, отшвырнуть их одного от другого, разбросать по сторонам, преодолеть ход времени; ничего не вышло. Нет, не по себе ношу взвалил он, может быть, гиганту духа что-то и оказалось бы под силу, но он-то не гигант, это уже совершенно точно, это было ему понятно.
- Это невозможно, я не перенесу. Я на себя руки наложу!..
- Если бы! - невесело усмехнулся он. - Но лучше и не пробуй: ничего не получится.
- Все равно. Это невозможно! Ну придумай же что-нибудь, чтобы этого не было, ты же мужчина, придумай! Я возненавижу тебя совершенно, пойми, уже сейчас ненавижу, ты мне отвратителен, ты насильник, ты скот, дикий невыносимый скот!
- Да, - согласился Зернов; он не стал говорить, что похожие мысли насчет Ады у него тоже вертелись сейчас в голове - он все же понимал, что вина их, если и была, то далеко отсюда - в прошлой жизни, и не просто о том надо было думать, как бы им избежать следующей встречи, но о повороте всей жизни, всего течения времени, ни более, ни менее.
- Я придумал, - он остановился, и она повернулась к нему лицом. - Но сделать одному мне это не под силу. Ну, а вот у нас вместе, может быть, что-то и получится...
- У нас вместе? - переспросила Ада. - Какие страшные слова! Я не хочу больше слышать их! - И после паузы: - А что, по-твоему, мы смогли бы сделать?
- Начать поворот времени. Обратно. К прошлому течению. Естественному. Отсюда - ив будущее.
- Чтобы опять пережить то, что только что было? Ни за что!
- А обязательно ли? В тот раз мы ведь сами вольны были решать - да или нет. И достаточно было позвонить по телефону и сказать "нет"...
- Господи, какое прекрасное было время, только мы этого не понимали. Повернуть время... Да ты смеешься просто: разве это нам под силу?
- Понимаешь, - сказал он, хотя только что совсем не собирался заговаривать об этом: тут нужно было еще хорошенько подумать самому, поразмыслить, взвесить... Но, как это бывает порой, когда разговариваешь с женщиной, - слова, мысли выскакивают на свет, даже не успев спросить у тебя разрешения. - Понимаешь, мне вот что показалось... Нам всем сейчас тот поворот времени, во вторую жизнь, что произошел когда-то, представляется чем-то единым, мгновенным: кто-то нажал на кнопку - и сразу во всей вселенной все пошло задним ходом. Но на самом-то деле все могло быть и не так, и очень вероятно, что именно не так было, не везде одновременно, а - по частям: где-то началось - в одном или нескольких местах - и стало расходиться, шириться, пока не охватило наконец весь белый свет...
- То есть тут время шло уже назад, а в городе, скажем - еще в прежнем направлении?
- Невероятным кажется, правда? Мне и самому сначала так показалось. Но вот я подумал как следует и решил: а ведь могло быть! Может и с одного человека начаться, если он духом очень силен, но мы с тобой не такие, в одиночку нам ничего не сделать, а вдвоем - может быть, и получится...
- Что же мы должны вдвоем сделать?
- А мы уже сделали. Вот то, что с нами было. Ты ведь меня ненавидела в те минуты, ты сама призналась; скажу откровенно: и я тебя тоже. Сильно ненавидел. Вот тут и могло что-то произойти. Не получилось. Значит, мало еще ненавидели, не было еще такого уровня чувства...
- Чувства, ты сказал?
- А разве ненависть - не чувство? Любви между нами уже маловато осталось, а вот ненависть растет, и как знать - вдруг к следующему разу...
- Смиримся мы к следующему разу, вот что, - сказала Ада грустно. - Мы всегда в конце концов со всем смиряемся.
- Как знать...
- Были же и до нас люди с сильными чувствами - почему же ничего не произошло?
- А это всегда так, - ответил Зернов. - Ничего не происходит до того самого момента, когда что-нибудь вдруг происходит. Думай об этом. И не примиряйся с тем, что у нас было. Ненавидь. Старайся! Может быть, хоть так...
- Вот сейчас мы расстанемся, - сказала Ада, - пройдет немного времени - и снова начнет вспоминаться все хорошее, что у нас было, а плохое - смажется, расплывется... Трудно.
- А ты думаешь, мне легко? Я ведь понимаю: удастся нам это, повернет время снова назад - пусть даже только для нас двоих сначала, - и расстанемся мы с тобою навсегда в жаркой ненависти. А думаешь, это не горько? Я вот себя все время старался убедить: да ничего не было, так, шуточки, технический пересып - не более того... А ведь на деле не так, не просто так, не от скотства шло...
- Я знаю, - тихо сказала она.
- И у тебя тоже, я прекрасно понимаю. Так вот, мы, в общем, ведь друг другом жертвуем - хотя, начнись снова прямая жизнь, кто знает - и были бы счастливы... И не только мы, но и другие - те, например, кому я мешаю и в жизни, и в любви... И я на такую жертву готов. А ты, чтобы тяжко тебе не было, не забывай этого чувства, ненависти ко мне, насильнику, не забывай, лелей, подогревай - пока... пока что-то не получится.
- Я постараюсь... - не сразу проговорила она. Они подошли к стоявшему на остановке автобусу, Ада села и машина укатила. Зернов глядел ей вслед. Ему предстояло побыть здесь еще полчаса - до следующего автобуса. Зернов чувствовал в себе пустоту. Казалось, все, что было в нем, - все выплеснулось в пароксизме ненависти и отвращения - к женщине и к самому себе, пожалуй, даже в первую очередь... Пытался думать о чем-нибудь другом - но мысли ворочались медленно, лениво, как будто увязали в смоле. А это верно, пожалуй, - думал он, - что не обязательно везде сразу... Никогда в мире все не начиналось и не происходило везде сразу, но - шаг за шагом... Я думал, что вселенскую задачу на себя взвалил, но теперь выходит, что не так: мне надо себя на правильные рельсы поставить, показать, что - можно, а другие и сами постараются. Самого себя, вот что. А это уже как-то проще, сейчас-то мне вроде бы помогли разобраться в том - каков я на самом деле, а не просто по тексту автобиографии для отдела кадров... Да, теперь, пожалуй...

Вдалеке на дороге показался автобус, и Зернов машинально - как и всегда - пошарил в кармане в поисках мелочи. Мелочь была на месте, но пальцы продолжали искать еще что-то. Что это они? - не сразу понял Зернов, и вдруг его осенило: ключ! Ключ от квартиры ведь лежал тут, в этом самом кармане, совершенно точно, еще в автобусе, когда ехал сюда, Зернов убедился в этом. А сейчас вот его не было... Но ведь не мог он никуда деваться, не положено ему было, в прошлой жизни Зернов ключей не терял, никогда такого с ним не случалось... Так что же? Мог выпасть из кармана, когда я швырял плащ наземь, и Ада раздевалась рядом... Мог? А как же течение времени? Вторая жизнь - как? Неужели? Неужели все-таки что-то состоялось? Господи, счастье какое - ключ потерял!

Тут надо было кричать "ура!", прыгать, танцевать, через голову кувыркаться; но до такой степени послабление второй жизни не распространялось, и Зернов в неподвижности дождался подкатившего автобуса и достойно ступил на подножку. Ключ валялся там, в лесу, в укромном местечке. Когда-нибудь, в новой жизни, найдет Зернов эту медяшку и отдаст оправить в золото, во всемирном музее будет этот ключ лежать под колпаком из пуленепробиваемого стекла, и охранники будут стоять рядом, с автоматами наперевес. Шутка ли: ключик, которым отперты были ворота в новую жизнь...

Автобус был пригородным, с кондуктором. Зернов остановился, вытащил горсть мелочи, чтобы найти двадцать копеек. Ключ вместе с пятаками лежал на ладони. Ключ. Здесь. Вот он. Показалось. Ничего не случилось. Ничто ни к чему не приведет. Все впустую...

Он заплатил, взял билет, сел; все - машинально, не думая, не отдавая себе отчета. Другое было в мыслях.

Ключ; он все это время находился в кармане? Но ведь пальцы шарили усердно... А может быть, он исчез - пусть на краткое время, но все же исчез?.. Автобус шел мимо стройки, долгошеий кран снимал уже отрезанную сварщиком железобетонную панель с оконным проемом, чтобы плавно опустить ее на решетчатый скелет панелевоза, терпеливо дожидавшийся внизу. Разбирали очередной дом, не один - много домов разбиралось, город съеживался, и деревенские домики уже возникли и еще будут возникать там, где дорожные машины, разъезжая, снимали совсем уже гладкий, неезженый асфальт. Ну-ка попробуй, как бы говорила вторая жизнь, ну-ка схватись со мною, ты, пигмей, без моего согласия и пальцем не шевелящий... Я, вторая жизнь, я - бог твой, потому что воистину без моего ведома ни один волос не упадет с твоей головы... Все во мне, и ты, ничтожный, во мне, и не как птичка в клетке, а как заключенный в каземате. Хочешь удрать от грехов своих, мелочь ты мерзкая? Нет уж, умел воровать - умей и ответ держать и убирайся в свой измышленный крохотный затхлый мирок, а о большем и не мечтай, потому что вот уже скоро я подброшу тебе собрание, где ты выступишь против директора, - а люди-то уже заранее все знают, - а потом усажу тебя донос писать - и напишешь как миленький, - а ночью заставлю жену насиловать, вот именно так, хотя она сопротивляться и не будет, а пройдет еще несколько деньков - и ты эту твою Аду тоже поедешь насиловать, и никто вас не увидит - кроме меня; но уж я-то буду глядеть и посмеиваться: что задумал, слизь вечности... Меня осилить?

Зернов сидел и слушал это - неслышимое, но явственное; однако же, ко всем его прелестям, он еще и упрям бывал порой, как осел. И сейчас эти угрозы и насмешки не усугубили его горечи по поводу некстати обретенного ключа; наоборот, он про ключ и забыл как-то, столь же беззвучно отвечая: ну ладно, пошутила шутку, самодержица всемирная? Ну, радуйся, радуйся; однако же еще не вечер. Ты ведь тоже ничего не можешь: ни дня жизни у меня не отнимешь и над здоровьем моим более не властна, коли уж один раз выпустила; думаешь, в этом сила твоя? Нет, ошибаешься, во всякой силе и своя слабость, у каждого Ахилла своя пята, у меня еще сорок восемь лет впереди, из них, считай, тридцать, если не более, - активных, сознательных; и вот тридцать лет я тебя всячески пробовать буду - и на излом, и на разрыв, и на сжатие, - а ты против меня бессильна, все заботы взяла на себя, а над мыслями моими ты не хозяйка, хотела бы - да не можешь. И я найду, все равно найду, кое-что я ведь и сейчас уже понял, а за десятки лет еще много пойму - да и люди помогут, многие уже сейчас тебя не хотят, а другие еще верят в твою доброту - но и до них дойдет - разве что если кто-то совсем уже душу человеческую в себе затоптал, тот не поймет, а до остальных дойдет, дойде-ет! И вот тогда-то...

Пора уже было выходить - идти в издательство, в свою редакцию, свой кабинет, передвигать бумаги с места на место, что-то как бы читать, как бы отдавать распоряжения, как бы ходить в отделы - плановый, производственный, рекламы, - а на самом деле думать, думать, думать, чтобы придумать наконец когда-нибудь. Он больше не позволял себе верить в то, что - не придумает. Не могло быть такого. Не могло.

* * *

И все же смутно было на душе и тоскливо несколько последующих дней, да и сегодня утро тянулось как-то нелепо. Зернов подошел к полке; иногда достаточно было взять хорошую, испытанную книгу, заставить себя заглянуть в нее - книга затягивала, тоска уходила, забывалось все, что мешало. Он постоял немного, тупо глядя на полку; сейчас она напоминала челюсть после хорошей драки, и тут, и там зияли пустые места, и того, что он с удовольствием прочитал бы сейчас (если бы вторая разрешила) уже не было: ушло. Немного лет пробежит, - подумал он, - и имя автора снова уйдет в небытие, и журналы исчезнут с первой публикацией, а о нем будут помнить только люди, знающие литературу всерьез, не по школьным или даже институтским учебникам; а еще через годы автор вернется, чтобы снова пройти через свою нелегкую, хотя нами сейчас и благословляемую жизнь... Все меньше становилось в жизни того, что было привычно, возникали какие-то старые вещи, к которым приходилось приноравливаться заново, и было это неприятно.

Но эти книги хоть оставались в памяти, иногда - общим воспоминанием, иногда - отдельными, как врубленными в память, фразами, строчками, строфами, абзацами, целыми страницами. Ну а как же было с теми, которых во время жизней Зернова - и прошлой, и нынешней, второй - просто не было? Все-таки человеком он был литературе не чуждым, и когда (не раз уже и не два) приходилось ему слышать названия и имена, о которых он раньше то ли слышал нечто иное совсем (вроде Набокова или Гроссмана), то ли вообще не слышал (какие-то никому в его время неведомые возникли в литературе Зиновьевы, Хазановы, Ерофеевы, черт знает кто еще, всех и не запомнить было), и очень Зернову становилось не по себе, крайне обидно делалось при мысли, что так он никогда книг этих не увидит и в руках не подержит даже, не говоря уже о том, чтобы прочесть, оценить, подумать... Зернов ведь все-таки специалистом был, хотя в прошлой жизни и подлецом оказывался нередко; это вещи вполне совместимые, что бы там кто ни говорил. Так вот, подлецом быть он больше не хотел, но специалистом оставался и ощущал свою неполноценность оттого, что книг, уже исчезнувших, не читал.

Он размышлял так, и в то же время вслушивался, почти бессознательно, в шаги Наташи за стеной. Черт знает что происходило с ним сейчас: стоило услышать ее шаги - и бежать хотелось, скрыться где-нибудь, под землю провалиться, невидимкой сделаться - только чтобы она его не увидела и сам он чтобы не встретил взгляда ее глаз - ничего не оставалось в этом ее взгляде, кроме презрения и боли. Ведь знала она, что не виноват он, что вторая жизнь проклятая заставляла его - да и она сама ведь тоже не могла отвернуться, соскочить на пол, убежать - оба они оказались рабами времени; но мужчина тут всегда будет виноватее, потому что всегда женщина будет это переживать глубже, тут никакие повороты времени ничего поделать не могли. Ну почему не могло быть иначе? - вопрошал он. - Почему не могло нормально быть, как у других людей: вернулись - и живут себе, и радуются... Может, они любовь на стороне не заводили? Или просто - характеры у них такие - легкие, все приемлющие как должное, что бы ни приключилось? Может, для них главное - то, что деньги понемногу дорожают, в магазинах импорта становится больше, да и продуктов отечественных - тоже, а больше им ничего и не нужно?.. Да кто ты таков, чтобы судить о других, - прерывал он сам себя; ты вот себя осуди как следует. Осудил уже? Ну, тогда ищи! Не сваливай ни на кого - ищи и найди сам!

Но тут не до мыслей и поисков, когда дома вот такое... На эти дни и в первой жизни приходилась одна из все более частых размолвок, так что - слава тебе, Господи - они старались, даже находясь дома, видеться пореже; и все-таки совсем обойтись без этого нельзя было. Однако вот вчера вечером, перед сном, Зернов совершенно точно определил, что у него возникает наконец возможность поговорить с Наташей детально, провести большой разговор, как определил он это про себя. Надо было объяснить ей - так, чтобы поняла, - что ему все это вовсе не доставляет радости, что давно уже все он понял и старается сделать все, чтобы и она получила свободу, и он сам, и Сергеев, и кто угодно - чтобы делали что хотят, чего душа велит, иными словами - чтобы снова нормальная жизнь пришла, с ее риском, отсутствием гарантий чего бы то ни было - но и с возможностью самому решать, рисковать, терпеть поражения, одерживать победы... Она ведь этого и не знает даже: не получалось в эти дни разговоров, хотя и обитали в одной квартире. А сегодня это вроде бы должно получиться, вот сейчас, сейчас... еще мгновение...
- Ната! - позвал он негромко. - Ната! - Он знал, что в той тишине, какая стояла сейчас в квартире, она услышит; но он и куда больше знал: что, услышав - придет. Наташа подошла - принужденно-сдержанная, как и во все последние дни, глядящая - и не видящая его, но что-то иное, свое - из той жизни, быть может, что уже после него была. Остановилась не близко - так, чтобы рукой не достать: избегала прикосновений.
- Неужели мы так и будем... все время? Неужели ничего нельзя исправить?
- Это я должна бы тебя спросить, - сказала она так же отстраненно. - Но ведь заранее известно, что ты ответишь. Что ни в чем не виноват...

Он ощутил легкое раздражение, - почему-то сразу возникало подобное, когда он пытался всерьез поговорить с нею, - но на сей раз постарался подавить его.
- Я и вправду не очень-то виноват - в одном, во всяком случае...
- Да понимаю я, понимаю! - с неожиданной пылкостью сказала она. - Но кто бы там ни заставлял, но для меня-то ведь начало в тебе, ты начинаешь, а не я... Да, пусть нелогично, пусть даже неверно, но ты ведь, Митя, никогда женщин не понимал, ни меня, ни других твоих... Для меня ты виноват. И тут исправить ничего нельзя. Над своим телом мы не вольны: мешает время. Но и над чувствами тоже: они ничему подчиняться не хотят. Люблю Колю! - это было даже вызывающе сказано, словно о своей заслуге говорила. - И всегда буду, и когда придет наконец счастливый день, когда мы с тобой даже знакомы больше не будем, - и тогда буду его любить, хотя никогда больше уже с ним не встречусь; пока сознание теплится - буду! Что же я - да и он тоже - что же мы, по-твоему, можем сейчас к тебе испытывать?
- Да я ведь не любви прошу, - сказал он, дождавшись, пока наступит его очередь. - Все понимаю, что ты сказала, знаю давно и не спорю - глупо с чувствами спорить...
- Неужели? Меняешься прямо на глазах...
- Ты даже не знаешь, как меняюсь.
- Не любви, значит; тогда чего же?
- Помощи! Помощь мне нужна.
- Ну и как же это я могла бы тебе помочь?
- Прежде всего - понять... Я не хочу этой второй жизни. Ни для себя, ни для других. Для себя - потому, что она не дает мне стать лучше, чем я был, заставляет повторять то, чего я уже не хочу и не должен повторять. А я хочу не таким быть, а другим!
- Я знаю: ты пытаешься. И Николай говорит, что сейчас почему-то все зависит от тебя. Потом уже от других будет, но сейчас - от тебя. Знаешь, я очень удивилась: можно ли от тебя ждать чего-нибудь такого? От человека слабого, непорядочного, всю жизнь только о себе и думавшего...
- Прошлую жизнь, Ната! Прошлую!
- Ну, не знаю...
- Погоди, позволь договорить. Понимаешь, насилие - это не только наша с тобой жизнь сейчас, все второе время, вторая жизнь это насилие над человечеством, потому что его заставляют делать, каждого человека, то, что ему сейчас скорее всего уже совершенно чуждо. Но насилие всегда нужно чем-то питать, предоставленное себе самому, оно не может существовать долго именно потому, что оно противно природе. Зло не может находиться в состоянии устойчивого равновесия, оно всегда колеблется. А раз так, то достаточно, может быть, небольшого усилия - и процесс возвратного движения, наша вторая жизнь прервется. И мы снова повернем...
- Куда, Митя? Опять к первой жизни? Но ведь меня и первая, такая, какой она была, не устраивает; я ни этой, ни той не хочу, я, если уж жить, то заново хочу. А сам ты? Много ли тебе принесет первая жизнь, если ты к ней вернешься?

Она чувствовала, видно, что жестоко было напоминать о его прошлой судьбе; но сдержаться не смогла.
- Наташа! Да почему, собственно, оказавшись в нормальном течении времени, мы должны будем обязательно повторять свою прошлую жизнь? Кто сказал? Ведь та жизнь, поступательная, снова даст людям возможность выбирать, решать, пробовать, идти другими путями! И именно для того, чтобы не повторять тех ошибок, глупостей или преступлений, которые были в той нашей жизни, именно для этого и надо стараться вернуть все к нормальному ходу. Именно это, я уверен, имели в виду те, кто в свое время положил начало Сообществу, без которого никакого поворота совершить и нельзя будет. Они знали, что со временем неизбежно произойдет новый поворот. И мы будем возвращаться в том же направлении, в котором шла наша первая жизнь, но не по ее следам, а торить новую дорогу...
- А будет ли она лучше?
- Это уже от нас зависит. Если ты - сегодня, завтра - сможешь вернуться к Сергееву, это лучше будет?
- Митя... - сказала она. - Ох, Митя... Как бы я была счастлива! Но только... Ты знаешь, а ведь страшно! Ведь настанет не просто неопределенность даже, но - хуже! Полное незнание, полное не знаю что... Ты представляешь? Одни события не произойдут, вместо них совершатся какие-то совсем другие, не только отдельные люди, но ведь и страны целые, народы, пойдут, может быть, по совсем другим путям... Куда же придет мир?
- Ната! - отреагировал Зернов весело. - Да ты ли это? Что тебя испугало? Но ведь такой и была жизнь - та жизнь. Только куда-то не туда она привела в конечном итоге. Разве тогда мы знали, кто родится и кто нет, что произойдет и чего не будет? Классики - и те путали и ошибались, жестоко иногда ошибались... вот нам и материал для уроков!
- Знаешь, - сказала она, - наверное, ты прав... А может, и нет - но мне сейчас этого уже не понять, мне сейчас думать трудно, у меня одно в голове: я и Коля - завтра уже, завтра... Да будь что будет, честно говоря...
- Тогда я возвращаюсь к началу: ты согласна мне помочь?
- Как же я смогу?
- У меня завтра собрание; помнишь? Взгляд ее снова сделался отчужденным.
- Помню, - проговорила она медленно.
- Это не из того, что забывается. За двадцать лет я успела наслушаться - и о собрании, и о тебе...
- Знаю, знаю. Но теперь уже не в этом дело. Я знаю, какие завтра будут в зале чувства, когда я вылезу на трибуну - выступать. Такой взрыв эмоций будет... И это как раз то, что мне нужно, понимаешь? - Думаешь, тебя так сильно любить будут?
- Ну что ты! Ненавидеть! Взглядами убивать. И будет мне, конечно, худо. Но только на таком эмоциональном уровне я и смогу что-то сделать...
- Ну а я чем могу помочь? Все еще не понимаю.
- Сегодня, когда мы ляжем...
- Дмитрий!
- Ты попробуй, все сделай, чтобы не ненавидеть меня, но и не уснуть в отчаянии, а поговорить. Мне кое-какой информации не хватает, чтобы завтра ее пустить в ход, чтобы начать все дело; и кроме тебя, мне получить ее не у кого. Мы с тобой снова проговорим ночь - пусть тела спят спокойно... Если ты это сможешь, завтра - ненавидь меня всей душой, это только поможет. Но в эту ночь ты мне нужна.
- Попробую... - нерешительно сказала Наташа.

* * *

- Понимаешь, - заговорил Зернов, едва они легли и свет над ночным столиком погас, - ты понимаешь, конечно, что завтра я совсем не то буду говорить, что в прошлой жизни, да и никто об этом говорить не станет. Другое надо сказать, раз уж так получилось, что именно я должен это сделать. По сути дела - призвать ко всеобщему участию в повороте времени; но я ведь понимаю, что сам я - не тот человек, которому поверят уже потому, что он это говорит; не народный трибун и не эталон честности и не светоч разума... Собою я их увлечь не могу; и вот мне надо понять: чем же? Ведь как ни суди, наша вторая жизнь многих устраивает, как и меня сначала в общем устраивала, на первых порах. А на собрании большинство будет таких - спокойных, и если надо мне их к чему-то призвать, куда-то увлечь, то чем же? В той первой жизни, которая прошла уже после меня, - что было в ней такого, к чему люди снова захотели бы стремиться, и чего во второй, теперешней нашей жизни больше не будет, не может быть? Ты еще двадцать лет прожила после меня, до конца двадцатого века, по сути; ты должна знать. А сейчас мне, кроме тебя, и спросить не у кого, и не будет больше такой возможности. И знаю я пока что какие-то обрывки, и сам не пойму, сколько в них чего: сколько выдумки, сколько слухов, а сколько - того, что действительно состоялось и к чему стоило бы возвращаться? Расскажи!
- Подожди, Митя, - попросила Наташа. - Объясни: а какое значение это имеет? Ведь новая, повернутая жизнь - ты сам говорил - должна вовсе не такой быть, как прошлая, а какой-то другой, действительно - новой, а не повторением пройденного. Зачем же знать то, что было, зачем призывать к пройденному?
- Да потому хотя бы, что первые ходы, начальные действия после того, как поворот удастся, должны быть понятны уже сейчас, ясны, иначе люди не захотят... А менять русло надо будет уже потом, оказавшись в нормальном течении времени, - но сначала надо в нем оказаться. Ты рассказывай, говори все, что вспомнишь, это нужно, нужно...
- Хорошо, Митя, попробую, - не сразу согласилась она, и при этом, могло показаться, даже огорчилась немного или же растерялась. - Хотя не знаю, что я смогу... Ты немного не дожил тогда до перемен.
- Большие перемены были? - спросил он, потому что Ната запнулась, умолкла. Спросил - и сам удивился какой-то опаске, что ли, прозвучавшей в его голосе помимо воли и вместе с желанием узнать новое. - Неожиданные - для большинства, хотя были люди, которые и за десять лет их предсказывали, понимая, что такая жизнь не то что к добру не приведет, но вообще никуда не приведет, кроме полного хаоса. Но и после перемен без хаоса не обошлось...
- И что же - жить легче стало?
- Труднее, легче - тут одним словом не выразить. И то, и другое. По-житейски - труднее: деньги обесценивались, магазины опустели, возникла карточная система - сначала как бы со стыдом, потом откровенно. Но зарабатывать эти обесцененные деньги, и помногу, для некоторых стало легче - и не для нескольких человек, а для тысяч. Появились богатые...
- Всегда были...
- Раньше - не так, не всякое богатство можно было демонстрировать, а вот тогда многое обнажилось. Но это не главное. Главное в том, что никто не знал, какому богу теперь молиться. Множество их возникло, богов.
- От единобожия - к язычеству? - попытался усмехнуться Зернов. Интересно было слушать, но и страшно отчего-то.
- Да, можно и так сказать... Все, что казалось вечным, незыблемым - рушилось, расползалось, растворялось. Самые основы.
- Что же, - сказал он приглушенно и даже рот прикрыл ладонью.
- От учения отказались, что ли?
- Да было ли учение? Формулировки железные были, но насколько они учению соответствовали? И насколько учение - истине? Можно стало говорить - и оказалось, что множество думает иначе, и стала расползаться даже партия, зато возникло - или воскресло - множество других...
- Это у нас-то?
- Вот именно... Весь наш лагерь соцстран перевернуло с головы на ноги, республики заговорили о самостоятельности, об отделении, кровь пролилась, много крови... Оглянулись на свою историю - и оказалось, что не такой она была, как представлялось: стройной, логичной, никаких противоречий, четкая последовательность, и запоминалась легко, и аргументировать было просто; оказалось вдруг, что совсем другой она была, замешанной на крови, на преступлениях, на ничем не подкрепленных фантазиях. От истории перешли к действительности - и она тоже вышла такая же, когда начинали и продолжали, исходя только из желаний сделать как лучше, - ни теории, ни эксперимента, ничего не было, и жизнь стала шараханьем из стороны в сторону...
- Что же - неужели страна распалась?
- Я ведь сказала тебе: в республиках начались кровопролития, национализм, многие потребовали отделения - и оно, может быть, и справедливо было, но не было, да и откуда им было взяться? И вот они принялись раскачивать лодку, в которой все мы плыли, - вместо того чтобы сперва дать доплыть до берега, и уже там, на твердой земле, поднимать свои вопросы, решать проблемы...
- Столько лет прожили с тобой, Ната - и не знал, что ты политикой увлекаешься...
- А это не политика была, не занятие для профессионалов - это наша жизнь была! А что разбираюсь - это Коле спасибо, он весь в этом жил, он и меня образовывал... Ну вот... Интересно было, и надежд было много, и страшновато бывало, потому что когда все кипит, ходуном ходит, очень легко можно было сорваться либо в одну крайность, либо в другую - опять привести все к нынешнему знаменателю, либо не удержать - и сорваться в хаос, с кровью, с погромами... Главное, что последовательности не было, ни в политике, ни в хозяйстве, и старым путем идти не хотели, и взять за образец тех, у кого хозяйство более или менее в порядке было - западные страны - не решались. А не было, Коля считает, потому, что ведь и у самих нас никакого плана действий не было, то есть теоретически, наверное, что-то предполагалось и обосновывалось, но ведь у нас теоретически всегда все было обосновано, только вот на практике мало что получалось, и приходилось опять - на ходу, ощупью, при сопротивлении со всех сторон, потому что всегда одним - слишком много, другим - чересчур мало... Всю жизнь твердили о планировании, а когда план оказался позарез нужен - его и не оказалось...
- Слушай, Ната, ты рассказываешь - а мне просто страшно делается... И к этому призывать?!
- К этому, Митя, - потому что другого не было и потому что только в таком положении и можно на какую-то новую линию развития повернуть... И, конечно, не через двадцать лет, как нам, ты сам помнишь, когда-то обещали в той жизни, не через двадцать на новый рубеж выйти, тут счет пойдет на поколения, - но все же встать на путь, на котором хоть те поколения чего-то достигнут - потому что много работать надо для этого, очень много - а работать все мы давно разучились, как и жить хорошо разучились... Да всего, Митя, не расскажешь, столько лет ведь прошло, когда чуть не каждый день - новые события. Сложно было, и не всегда понятно, и страшно иногда, я уже говорила, но только другого пути не было, и сейчас если призывать - то к этому самому, а уже оказавшись там, снова время повернув, - искать настоящую дорогу; а еще лучше было бы, конечно, ее заранее обдумать, вот сейчас, пока у нас еще время есть, чтобы потом не тыкаться слепым котенком... - Слушай, а правда - что издавать стали всех?..
- Ну, не знаю, что значит - всех, но многое из того, что под запретом было. И эмигранты в гости приезжали, и их издавали и любили... Вот ты, издатель, - разве не хотел бы много хороших книг издать - вместе того, что на деле издавал?
- Да ну, о чем говорить... Хорошее от плохого я всегда мог отличить, только помалкивал; и если, скажем, какой-то наш литературный генерал приходил, живой классик, герой и лауреат, которому деньги сейчас понадобились, конечно же, шел он у меня вне плана, за счет резерва...
- Вот и тогда многое издавали помимо плана - но уже не генералов, Митя, над ними смеяться стали, как им ни обидно было, открыто смеялись, а издавали - писателей...
- Ну а дальше, дальше, Ната? Чем все продолжалось? Чем кончилось? - Ну, чем кончилось, я, понятно, не знаю - я ведь тоже не век жила...
- Но слышала что-нибудь наверняка - уже в этой, второй жизни?
- Знаешь, меня долго это не очень-то интересовало: что толку думать о прошлом, когда ты никак не можешь повлиять на настоящее, а значит - и будущее от тебя ни в чем не зависит? Тут поневоле станешь и прошлым пренебрегать... Но Коля был рядом, а он как-то быстро включился в Сообщество - кое-что, конечно, и до меня доходило...
- Ну, ну? - Да было всякое... Какое-то время бросались еще и туда, и сюда, всех богов развенчали, кого-то свергали, кого-то возводили, одно время якобы чуть ли не военная диктатура была, хотя и несколько завуалированная - чтобы Союз удержать... В общем, много было сумятицы. Но понемногу разум стал побеждать; то есть не разум тоже, а необходимость: есть-то людям что-то нужно было, и носить, и вообще - жить, а ведь люди уже хорошо знали, что в другом-то мире люди живут... Многое, я слышала, было - и с историей, и с географией... Но потом вроде бы пришли к одному выводу, который еще раньше был высказан, но не сразу его признали: что все время пытались строить новое - нового человека, новое общество, новое государство, - а строить-то его нельзя, в принципе нельзя. Потому что строить только неживое можно, оно не сопротивляется, дом и по скверному проекту можно построить - и он стоять будет, хотя жить в нем окажется наверняка не очень-то удобно. А общество - живой организм, а живое строить невозможно, гут в самом корне ошибка; его только растить можно, выращивать; конечно, можно ему предоставить расти без присмотра, а можно - ухаживать, удобрять, прививать, иногда подстригать даже, если хочешь кроне определенную форму придать, или если ветка загнила - ее отрезать; но главное - растить, только растить, дерево не построишь, сколько ни старайся. А если дерево срубить, обтесать его и сделать столб, а потом столб этот врыть в землю, то сколько его ни удобряй, ни поливай - он только гнить будет, а плодов от него ждать не приходится, он и листика зеленого не даст, разве что ты зеленой краской его покрасишь для приятной видимости... Вот что в конце концов поняли и стало общество расти единственно возможным путем - естественным - хотя и тогда еще были попытки его, ухватив за вершину, тянуть вверх - чтобы побыстрее выросло; но вовремя опомнились: так можно деревце с корнями вырвать, а усилить рост так не усилишь. Нельзя против природы - ни в сельском хозяйстве, ни в социальном... Вот так, Митя, я знаю - в общем, а уж деталей рассказать не могу. Вот если повернете время - увидишь сам... Хочется увидеть? Зернов не сразу ответил: - Страшновато и непривычно. И все же...
- Конечно, страшно тебе: ты ведь тоже - выстроенный, а не естественно выросший. Тебя по палочке, по железке собирали, а внушали, что ты живой, что сам растешь и так только и можно... А ты оживи! Дереву ведь тоже жить страшно - его срубить, спилить могут, буря может сломать или с корнем вырвать...
- Дерево, да... - пробормотал Зернов. Он вспомнил, как на его глазах сломанное и давно уже исчезнувшее в первой жизни дерево поднималось, срасталось, высоко поднимало острую свою макушку. - Да, страшно. Но ожить - ох как заманчиво...
- Ну а теперь спи, - сказала Наташа.
- Больше я тебе ничем помочь не могу. Даже и от завтрашнего собрания оградить тебя мне не по силам - и никому другому тоже. Ты только помни: ожить надо; это больно бывает, трудно, почти невыносимо, с испугами, с сомнениями - но ожить надо. И тебе, и всем. Повернуть. Чтобы жить по своей воле и под свою ответственность.
- Да, - сказал Зернов, размышляя. - Это так.

337

поделиться