Вы здесь

Употреблено

Consumed / Употреблено
Дэвид Кроненберг 
© 2014 by David Cronenberg Productions, Ltd. 
© ООО “Издательство АСТ”, 2015
Глава 12
 
 
Наоми боялась все больше, и страх сближал ее с Ари, она почти сливалась с ним, переставала быть самой собой. Вибрации этого страха перед похитителями – агентами КНДР (которые могли маскироваться под энтомологов или аудиологов), видимо, передавались ей от профессора, а от нее обратно ему. Однако слияние с Аростеги могло принести и кой-какую практическую пользу. Флешка оказалась запароленной, и, чтобы разгадать пароль, Наоми требовалось стать Аростеги. Два дня после визита Элке Наоми под микроскопом изучала электронные устройства профессора, но ни одно из них не было защищено даже простейшим паролем. Она прошерстила приложение “Контакты” на его компьютере, электронную почту, рабочий стол, захламленный разнокалиберными значками фотографий (в том числе в 3D, хотя 3D-очков, необходимых для их просмотра, Наоми так и не нашла), иконками папок, обложек журналов, файлов PDF с инструкциями и прочей технической информацией. Она прочесала все сайты, всплывавшие в истории просмотров браузера Safari, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку насчет пароля от флешки. Исследовала все закоулки старенького “Макбука Про” Аростеги, куда до сих пор и не думала заходить, нашла пароль от дисковой утилиты, от FileVault, ключи восстановления, изучила приложение Keychain Access, предназначенное для хранения всех когда-либо вводившихся паролей.
Наоми читала форумы, где писали о защите компьютерных данных, в результате ей удалось добыть несколько паролей, которые профессор использовал для входа на различные сайты,
посвященные политике и философии, хотя фаталист Аростеги, по-видимому, беззаботно и даже презрительно относился к тому, чтобы защищать какие бы то ни было данные, и привлекал тучи вирусов и разнообразных сетевых мошенников, готовых сокрушить его, уничтожить компьютер и всю прошлую жизнь профессора, оставить его голым и босым, каким он представал перед Наоми не единожды.
Ясное дело, выйти из дому Наоми не могла. Нельзя было рисковать и самой идти в лапы агентам, которые схватят ее и увезут в Корейскую Народную Демократическую Республику, упекут в один из безвестных гулагов, в концентрационный лагерь, в тюремную камеру и оставят гнить там, пока юное божество Ким Чен Ын матереет и входит в возраст, пестуемый придворными философами Аристидом и Селестиной Аростеги, и не подозревающими, что она, Наоми, находится рядом. Конечно, предполагать такой сценарий смешно, понимала Наоми, но мысль об этом не давала ей покоя, шевелилась внутри, как живое существо, от нее невозможно было отделаться, поэтому, случайно наткнувшись на роскошную официальную веб-страницу Демократической Народной Республики Корея (так государство называлось на сайте, обнаруженном Наоми в истории просмотров браузера Ари, на который профессор заходил много раз, что напугало ее еще больше), она захлопнула крышку ноутбука и отскочила: вдруг веб-страничка поможет выследить ее, передаст координаты ее местонахождения в Токио напрямую беспощадным энтомологам, и тогда они придут, вышибут дверь, а потом затолкают Наоми в ожидающую на улице “ауди”, завяжут глаза, накачают чем-нибудь и в конце концов уничтожат бесследно. Столь изощренная паранойя, очевидно, развилась из-за недостатка белка, ведь три дня из четырех, прошедших после исчезновения Ари, Наоми питалась исключительно пустой лапшой быстрого приготовления – больше ничего съедобного в доме не осталось, а бутылочку соевого соуса Наоми извела в первый же день.
В ванной ей в голову пришло, что флешку мог запаролить кто-то другой, не Ари. Наоми расстроилась и уже подумала, что придется ехать в Париж, просить помощи Эрве Блумквиста, которого Элке окрестила компьютерным гением и у которого были свои причины помочь ей раскрыть загадку судьбы Селестины. А были ли они? Ведь, может, Тина все-таки мертва и Эрве каким-то образом замешан – в самом убийстве или в сокрытии улик. Словом, предприятие это рискованное. Наоми расстроилась еще больше. Она открыла баночку, где, по-видимому, впопыхах спрятали флешку, опустила туда палец и нанесла немного крема себе на щеки, горячие, сухие, зудевшие, как и все ее тело. А потом ввела в строку пароля kanebomoistagewcold, и флешка преспокойненько открылась с приятным звуковым эффектом – металлическим щелчком замка; выскочивший на рабочем столе значок назывался La mort de Celestine (Смерть Селестины (фр.).
 
Провокационное название, ничего не скажешь. Почему Ари дал флешке такое имя? Селестина и вправду мертва или он просто иронизировал, имея в виду инсценировку убийства? И сам ли Ари так назвал флешку или кто-то другой? В корне Наоми обнаружила две папки – “Видео” и “Фото”. В папке с видео лежал тяжелый файл в формате QuickTime под названием “Посторонним вход воспрещен”. Он не был защищен паролем и, когда Наоми дважды ударила пальцем по трекпаду, открылся в QuickTime Player на каком-то непонятном кадре, абстрактной картинке в духе Ротко; потом Наоми нажала на треугольную кнопку воспроизведения и поняла, что это шрам на груди Селестины, оставшийся после мастэктомии, а затем камера отъехала, и в кадре появилась сама Селестина, позировавшая спокойно, серьезно, словно находилась в кабинете маммолога. Увидев шрам, Наоми ощутила всплеск адреналина – во-первых, изувеченное тело Селестины ее шокировало, а во-вторых, наличие шрама подтверждало, что исповедь Ари, во всяком случае финальная ее часть, – правда, хотя поводом для ампутации мог быть, конечно, и рак, а не апотемнофилические галлюцинации о жужжащем рое насекомых, угнездившихся в молочной железе. Камера переместилась к правому боку Тины, тогда она взяла уцелевшую грудь обеими руками и поднесла к объективу, сжимая, пальпируя со знанием дела и демонстрируя набухший сосок. Съемка по-прежнему велась с очень близкого расстояния, поэтому понять, где лежит Селестина и лежит ли она вообще, было невозможно, ведь она держала грудь в руках, нейтрализуя таким образом силу тяжести; камера задержалась еще на лице, потом двинулась вдоль тела Селестины, прошлась по лишь слегка выпуклому животу, наконец, достигла редеющих зарослей на лобке, тронутых сединой, и здесь остановилась, а Тина тем временем медленно разворачивала бедра к объективу. По крупному плану волос на лобке, особенно когда камера двигалась, Наоми оценила, что битрейт видео сносный, вероятно, формат AVCHD с потоком 24
мегабита в секунду. Цветность тоже хорошая – дневной свет, по-видимому, проникал в комнату из окна, расположенного справа, и кожа Селестины была нормального, естественного оттенка, без желтизны, какую дает электрическое освещение.
Наконец камера отъехала, вернее, медленно отплыла, и Наоми увидела, что Селестина лежит, но не на постели, а на разделочном столе, установленном на антресолях под балками массивного деревянного потолка. По форме и размеру этих балок из щербатого дуба, покрытого белым лаком, можно было заключить, что постройка старинная, вероятно, средневековая, то есть съемка, скорее всего, велась в помещении, располагавшемся в парижском еврейском квартале Маре. Значит, дело происходило не в квартире Аростеги. Наблюдая за Селестиной, которая лежала раздетой на неструганом разделочном столе и, по-видимому, чувствовала себя вполне комфортно, Наоми смутилась: она-то после мастэктомии ни за что не позволила бы фотографировать себя обнаженной, а тем более не стала бы выставлять на всеобщее обозрение шрам.
В кадре появился голый тонкобедрый парень – Наоми сразу узнала Эрве, еще до того, как он подошел к столу с краю и погрузил свой кривой пенис в рот невозмутимой, покладистой Селестины. В руке молодой человек держал какое-то металлическое устройство серебристо-голубого цвета с черным кабелем, похожее на бластер из научно-фантастических фильмов пятидесятых годов. Мышцы руки у Эрве напряглись – видно, загадочное приспособление немало весило. Вошедшую в кадр справа обнаженную молодую женщину Наоми узнала не сразу, даже когда та опустилась на колени во главе стола и принялась целовать и лизать шрам Селестины, а левую мускулистую руку вытянула и зарылась пальцами в волосы на ее лобке. Только когда камера приблизилась и сняла женщину снизу крупным планом, Наоми рассмотрела Чейз Ройфе, звезду торонтского портфолио Натана, и кой-какие детали головоломки встали на свои места.
Но не все. Эта довольно прозаичная сексуальная игра, напоминавшая скорее светский ритуал, чем разнузданную оргию, длилась не больше минуты, затем Эрве отошел от Селестины и стал возиться с бластером, нажимая на многочисленные кнопки. Чейз тоже отделилась от Селестины, которая, видимо, поняла, что пришло время позировать – для 3D-съемки,
как показалось Наоми. Тина отбросила назад свои седые волосы и расстелила их так, чтобы они красиво ниспадали со столешницы. Потом рассмеялась и улеглась в неестественной, изломанной позе. Чейз помогала ей – поправляла, располагала под нужным углом асимметрично согнутые ноги, растопыренные пальцы, вывернутые руки, выгнутую шею. Наоми пришло в голову, что Селестина изображает истерзанный труп для фильма ужасов студии Hammer шестидесятых годов.
Чейз отошла и наблюдала, как Эрве, нажав спусковой крючок на рукоятке бластера, начал водить лазером над телом Селестины; из двух шарообразных, похожих на космические капсулы головок устройства выходили красные лучи и образовывали прицельную сетку, которая волнообразно двигалась по изгибам тела Селестины, словно призрачный скат по неровному морскому дну. Эрве легко касался Селестины лучом, тщательно распыляя на каждый сантиметр ее тела свет, как краску из пульверизатора, а она старалась сохранять прежнее положение, но живот ее сжимался от смеха, потому что за кадром, видимо, шутили и отпускали замечания – Наоми их не слышала. Камера плавно двигалась вокруг троицы, приблизилась, следуя за лазерным лучом, затем поднялась к лицу Чейз, смотревшей на Селестину со сладострастной нежностью, с восторгом и удивлением. Улучив момент, оператор показал крепкие груди Чейз с набухшими сосками, лобок, заросший русыми волосами – не выбритый в соответствии с последними незрелыми тенденциями порномоды, которая так не нравилась Наоми; если не видеть лиц, молодых людей вполне можно было бы принять за брата и сестру – тело Чейз казалось женской версией подтянутого тела велосипедиста Эрве. Чейз закрыла Селестине глаза, словно покойнице, а затем Эрве навел луч лазерного
сканера на ее лицо, и тут видео внезапно оборвалось. Наоми сомневалась, что снимал Аростеги (оператор так уверенно двигался и выстраивал композицию кадра), однако он наверняка находился рядом, наблюдал и руководил.
В итоге видео ее разочаровало. Занимались ли они любовью вчетвером после, закончив сканирование, цель которого оставалась неясной? Вот на что интересно было бы посмотреть. Факт интимной связи Чейз с Эрве и Аростеги подтвердился, это важно, – значит, совершить заманчивое путешествие в Торонто, в гости к Ройфе, необходимо. Стало ясно: диковинная психологическая травма Чейз связана со смертью Селестины Аростеги; оральный аспект, отвращение к французскому языку, нанесение увечий себе самой, поедание собственной плоти – все сходится. Наоми закрыла QuickTime Player и, дважды ударив по трекпаду, открыла папку “Фото”, где оказалось еще две папки: Celestine est morte (Селестина умерла (фр.) и Des photos pour
M. Vernier (Фотографии для мсье Вернье (фр.).
.
В папке “Смерть Селестины” Наоми обнаружила 147 файлов в формате JPEG и решила сразу же закачать их в Lightroom, чтобы упорядочить и присовокупить к остальным фотографиям, накопившимся в процессе работы. Когда значки отобразились в папке импорта, она увидела, что все фотографии черно-белые и качество их специально ухудшено – они “состарены”, как снимки, сделанные “хипстаматиком”: высококонтрастные, виньетированные, с цифровым зерном, создающим эффект 35-миллиметровой панхроматической пленки Kodak Professional Tri-X для быстрой съемки, которую раньше использовали газетные фоторепортеры и журналисты-документалисты. Встроенная вспышка давала резкий свет, как на сделанных на месте преступления фотографиях знаменитого репортера криминальной хроники сороковых годов Уиджи, работавшего с камерой Speed Graphic и импульсной лампой-вспышкой; Наоми пришло в голову, что придать снимкам некоторое сходство с историческими фотографиями криминальной хроники пытались, чтобы они выглядели столь же подлинными, – теперь, когда загрузка завершилась и Наоми просмотрела их в полноэкранном режиме в “Библиотеке” Lightroom, ей стало очевидно: снимки художественные, постановочные, рассчитанные на определенный эффект, и это смутило ее даже больше, чем само
содержание фотографий.
Декорации изменились – действие происходило не в мастерской на антресольном этаже, а в уже знакомой квартире Аростеги – почти такой Наоми и запомнила ее по многочисленным роликам с интервью. Подборка фотографий рассказывала следующее. Селестина мертва, тело ее расчленено – точно как на фотографиях, сделанных полицейскими на месте преступления, – части этого самого тела разбросаны по квартире, туловище лежит на диване. Эрве, Чейз и сам Аростеги – дойдя до общих планов, где мебель и прочие предметы обстановки уже не скрывали их тел, Наоми увидела, что они совершенно голые, – по очереди откусывают кусочки от ее бедер, боков, плеч, живота, однако втроем в кадре не показываются, видимо, функцию фотографа тоже берут на себя по очереди. Кровь капает из их ртов, а также из ранок на теле Селестины в местах укусов, их лица – лица зомби – пусты, но при этом выражают некое первобытное удовольствие и деловитость, как морды животных за едой. Отрезанная голова Селестины – волосы откинуты назад, как на видео, но не расправлены, чтоб видно было зверски вскрытую и выскобленную черепную коробку, – стоит
на столике рядом со старым телевизором Loewe, наблюдая за жуткой троицей полузакрытыми глазами (мозги Селестины лежат в кухне, на сушилке – это выясняется позже). Но вот  что – по известной одной Наоми причине – шокирует больше всего: в начале действа обе груди Селестины целехоньки, а после того, как каждый из трех ртов прикладывается к левой груди, яростно вгрызаясь в нее, разрывая зубами и пережевывая на камеру, на этом месте остается округлая кровоточащая рана с рваными краями – и никакой мастэктомии, никакого аккуратного шва. Правая грудь, тоже искусанная, однако остается на месте.
Без вести пропавшая грудь. Наоми, как одержимая, изучала тело и лицо Аростеги на каждом фото в надежде увидеть хоть намек на озорную шутку, розыгрыш, театральное представление, перформанс. Хотела, чтоб он как-нибудь послал ей месседж примерно следующего содержания: “Историю с мастэктомией и венгерским хирургом я придумал для тебя.
Этого не было. А вот сейчас ты видишь, как происходило дело. Мы, три людоеда, сожрали грудь Селестины”. Но ничего Наоми не увидела, только торжественные лица Чейз, Эрве и Аростеги, будто совершавших некий ритуал. Наблюдая голого Аростеги в таких обстоятельствах, Наоми протрезвела, ощутила эффект отстранения по Брехту: это тело, мощное, пол-
ное, монументальное, с покатыми плечами, казалось таким родным, что она почти чувствовала его вес, чувствовала зубы Ари, кусающие ее плечо, но все же он был для нее совсем далеким, совсем чужим. Тело Селестины на видео напомнило Наоми известные фотографии обнаженной Симоны де Бовуар, которую американский фотограф Арт Шей снимал в чикагской квартире, в ванной. У обеих красивые, подтянутые ягодицы, тяжеловатые бедра и чуть дряблая кожа под коленями, тонкая талия, хотя грудь у Селестины полнее, и еще Наоми никогда не видела снимков Бовуар с распущенными волосами (даже в чикагской ванной, сразу после душа, Симона встала на высокие каблуки и собрала волосы в тугой пучок). А может, Наоми и преувеличивала сходство, на самом же деле этих женщин связывало другое – обе соблазняли студентов, что даже в те дополиткорректные времена считалось весьма предосудительным, поэтому Бовуар и ее вечный президент Жан-Поль Сартр заслужили дурную славу. Фотографий обнаженного Сартра, крошечного, похожего на жабу, Наоми никогда не видела.
Разгадать зловещий смысл третьей папки под названием “Фотографии для Вернье” можно было и не открывая ее: вероятно, Аростеги, а может, Эрве и Чейз тоже вступили в сговор с префектом полиции Огюстом Вернье и посылали ему фотографии с места своего преступления – так оно и оказалось. На девяти снимках в формате JPEG, содержавшихся в этой папке (цветных и без коварных хипстаматических эффектов), троица уже исчезла из квартиры, оставив несчастный расчлененный труп Селестины в одиночестве. Наоми проверила видеофайлы и фотографии с места преступления, которые были у нее до этого, и удостоверилась, что только эти девять снимков полиция и пресса и выставляют в качестве доказательств убийства Селестины Аростеги; сами полицейские ничего не фотографировали, и Наоми стало интересно, а обнаружила ли полиция собственно тело, или у нее есть только снимки, сделанные неизвестным преступником или преступниками. Только ли эти снимки и исчезновение Селестины заставили префектуру возбудить дело, или нашлись какие-нибудь материальные улики? Видели ли полицейские фотографии из подборки “Смерть Селестины”? По названию папки для Вернье можно заключить, что нет. Если бы они их видели, то, конечно, взяли бы Эрве и допросили, а может, и попытались бы добиться экстрадиции Чейз Ройфе.
Зачем же тогда сделали те фотографии? Не с целью ли шантажа? А кто тогда шантажист? Наоми думала, как славно было бы устроить беседу с Вернье с глазу на глаз, да еще увязать это с путешествием в Торонто, где она проведет собственное тайное расследование в отношении Чейз Ройфе, и тут ноутбук завибрировал, забулькал скайп – такой звук могла, наверное, издавать какая-нибудь страшная инопланетная рыба. Наоми дернулась от неожиданности вместе с ноутбуком и даже не сразу поняла, что случилось: так далеко она витала. Скайп был включен на всякий случай – вдруг Ари выйдет на связь, но звонил Натан.
Наоми навела курсор на зеленую кнопку “Ответить”, ударила по трекпаду и тут же увидела весьма обеспокоенное лицо Натана, сидевшего в спальне в подвальном этаже торонтского дома Ройфе.
– Я тебя не вижу, – сказал он.
По умолчанию видео не было подключено. Наоми пододвинула курсор к иконке видеокамеры, перечеркнутой красной чертой, но нанести решающий удар по трекпаду так и не смогла.
– Не нужно сейчас на меня смотреть. – Слова ее звучали отрывисто и словно цеплялись за зубы – Наоми не разговаривала несколько дней. Натан выглядел расстроенным и угрюмым (хотя, может, ей так показалось из-за плохой картинки – связь-то неважная), голос его не синхронизировался с изображением, и от этого внезапная острая боль, которую Наоми ощутила сразу же, увидев Натана – ведь они так давно не виделись и она так давно была одна, – почему-то усиливалась. Она боялась включить видео, боялась маленькой рамочки в нижнем правом углу окошка скайпа, ведь там ее разглядит не только Натан, но и она сама.
Наоми не сомневалась, что в этой рамочке появится растрепанный и совершенно растерянный Аростеги в женском обличье, настолько она слилась с ним мысленно. Она не испытывала чувства вины за интрижку с Ари, памятуя о похождениях Натана в Венгрии, но ощущала, что за последние дни пропиталась запахом секса – он укутывал ее, тянулся за ней шлейфом, словно аромат духов, – и Натан непременно его учует, как только увидит ее. А Наоми не хотелось причинять ему боль, по крайней мере сейчас.
– Но почему, Оми? Почему не нужно?
Изображение Натана морщилось и шло полосами, но Наоми увидела, что он опечален, хоть и старается это скрыть, и огорчилась сама.
– Ты разрешишь мне приехать в Торонто? Организуем плодотворное сотрудничество?
Наоми говорила тоненьким, детским голоском, и ее неслыханно смиренный тон очень обеспокоил Натана.
– Что значит “разрешишь”? Ты так никогда не говорила. В чем дело? У тебя неприятности? Хочешь, я приеду? Я приеду, ты же знаешь. Только скажи.
– Просто не хочу отнимать твой хлеб и все такое. У вас там с Ройфе свои дела. Вдруг я тебе помешаю?
– Я очень хочу, чтобы ты приехала. Ты мне нисколько не помешаешь. Так что там про плодотворное сотрудничество? Ты имеешь в виду связь между Чейз Ройфе и твоими французскими философами?
– Да, именно об этом. Она может кое-что знать. Я в тупике, короче. Не знаю даже.
Похоже на то.
– Голос у тебя совсем убитый. С тобой все в порядке? Ты здорова? Дай посмотрю на тебя.
Натан подумал, может быть, Аростеги жестоко обращался с Наоми или даже склонил ее к какому-нибудь извращенному садомазохистскому сексу, и теперь она не может работать, и голос у нее тоненький, как у маленькой девочки, тоже поэтому. Он прикрыл глаза на несколько секунд, вообразив, что, когда откроет их, в окошке скайпа выплывает лицо Наоми,
избитое, в синяках, со сломанным носом, как на фотографиях подвергшихся насилию знаменитостей на сайте TMZ. Но окошко оставалось темным.
– Я просто устала, переутомилась. Не хочу, чтоб ты видел меня такой. Все нормально.
– Ладно, хорошо. – Давить не надо, это Натан знал. – Ну так как? Ты едешь в Торонто?
С Ройфе у нас что-нибудь да получится. Если захотим, можем даже все вместе написать одну большую книгу. Как тебе такое?
Натан знал, что рискует, выдвигая подобное предложение: Наоми горячо поддерживала разделение церкви и государства, любое объединение усилий провоцировало ее глубинный комплекс неуверенности в себе, любое слияние порождало страх, ведь в результате она неминуемо растворится, исчезнет, – словом, обычно Наоми такого не допускала. Но Натану очень хотелось удержать ее, вновь привязать к себе, а другого способа он придумать не мог и, рискуя добиться противоположного эффекта, все-таки решился. Однако Наоми не возмутилась, и Натан понял, что хорошим знаком это считать нельзя.
– Наверное, мне придется заехать в Париж по пути, но да, я еду в Торонто.
Едва успев отключить микрофон, Наоми разрыдалась, слезы брызнули из ее глаз на клавиатуру и трекпад. Она принялась вытирать их рукавом толстовки и нечаянно отключила Натана.
Профессор Мацуда явно чего-то боялся, и страх его передавался Юки Ошима. Он не хотел встречаться ни в лапшичной, ни в кафе, да и вообще в заведении, где едят, хотя и сформулировал это иначе. Как бы то ни было, Юки его поняла, и они договорились встретиться – словно случайно – в модном, гламурном магазине в районе Сибуя, на красной вывеске которого белыми буквами значилось на английском “Фирменный магазин комиксов и кафе”.
По доброй воле профессор сюда бы не пришел – Сибую на туристических сайтах описывали как “средоточие всего молодежного и ультрасовременного”, – однако и никто из его коллег
не пришел бы. А профессор ведь не хотел афишировать это рандеву.
Мацуда оставался в точности таким, каким Юки его запомнила, – аккуратным, корректным, сдержанным; да и она, без сомнения, оставалась такой же чокнутой, не внушающей доверия, какой ее запомнил он. Во время студенческих волнений в Тодае администрация втайне обратилась к Юки за советом, как им лучше донести до японской молодежи свою консервативную позицию, – нанимать политтехнологов и пиарщиков-“негров”, чтобы те выступали от имени университета, считалось неподобающим, хотя именно так и было сделано, – и Мацуда тогда неохотно, конечно, но принял на себя роль уполномоченного от Тодая в затеянном предприятии; застенчивый, порядочный, скромный и незаметный Мацуда прекрасно подходил для такой роли, но перечисленные качества как раз и делали эту роль для него мучительной. И теперь он стоял плечом к плечу с неприятной ему соратницей (он очень хотел бы никогда больше не видеться с Юки, хотя, конечно, ни за что не сказал бы этого вслух) у книжной полки, глядя на лотки, забитые комиксами, в том числе японскими, скорее напоминавшими книжки в мягком переплете. У него рука не поднималась взять и полистать что-нибудь из представленного красочного ассортимента, как это делала Юки, в том числе потому, что она стояла перед подборкой комиксов “Би-бойз” с бросающимся в глаза логотипом – символом Марса черного цвета в желтом квадрате – и рассматривала книжку, на обложке которой двое мужчин с длинными развевающимися на ветру волосами и откровенно женственными европейскими лицами ехали на мотоцикле, умудряясь при этом обниматься и смотреть друг другу в глаза. Ох уж эти женщины, подумал Мацуда. Могла бы догадаться, что ему будет неприятно.
Когда Мацуда подошел, Юки обернулась, кивнула, опустила глаза и сложила ладони
перед собой, плотно закрыв мангу, однако не выпустив ее из рук. – Профессор Мацуда-сан. Спасибо, что пришли.
Мацуда кивнул в ответ.
– Вы спрашивали адрес французского профессора. Я пытался связаться с ним, хотел получить его разрешение, но безуспешно. Он к тому же пропустил несколько занятий и встреч, и это вызвало некоторое беспокойство. Я согласился встретиться с вами, потому что опасаюсь, не случилось ли какой-нибудь беды, а у вас, может быть, есть сведения, которые рассеют мои страхи.
– У него остановилась подруга из Канады. Она написала, что профессор ушел из дома и его нет уже несколько дней, а потом и сама перестала отвечать на письма, сообщения, звонки, и я тоже за нее тревожусь. Стараюсь не представлять себе всего, что тут можно представить. Я хочу поехать и посмотреть, что в действительности там происходит.
Мацуда взял книгу с полки, не глядя на нее, нервно покачал в руке, будто взвешивая.
– Никакой действительности вы там не увидите, – сказал он и повернулся к Юки с встревоженной, натянутой улыбкой. – Как это ни странно, дом принадлежит японскому обществу врачей-энтомологов. Зачем им понадобился этот дом, ума не приложу, но философу, как я понимаю, общество предоставило его в знак уважения – факультет философии Тодая все устроил.
Он отвернулся и, кажется, собрался уйти, запамятовав, что все еще держит книгу в руке, повернулся обратно, поставил ее на место и пробормотал:
– Философ вообще-то интересовался использованием энтомологического оружия в Китае во время Второй мировой войны, уж не знаю почему. – Мацуда сокрушенно покачал головой. – Когда самолеты сбрасывали зараженных язвой блох и мух на ничего не подозревающее население. Говорил, что в Северной Корее по сей день убеждены, будто бы во время их войны с Югом американцы договорились со своими новыми союзниками-японцами и доставили японское энтомологическое оружие на Корейский полуостров. Странное совпадение.
Рассказ обо всех этих перипетиях заворожил Юки, она уже размечталась, как напишет потрясающий материал, который будет иметь международный резонанс, – если только поймет, что тут к чему.
– Профессор-сан, вы полагаете, между тем, что дом арендован у энтомологического общества, и внезапным исчезновением наших коллег есть какая-то связь? Но какая?
Мацуда не улыбнулся.
– Это дело вы тоже превратите в пропагандистский балаган?
Обычно Мацуда не был таким прямолинейным и даже злопамятным, и Юки восприняла его резкость как свидетельство того, что история с исчезновением Аростеги сложнее и неприятнее, чем кажется, и выходит за рамки скандального бытового убийства во Франции.
Наоми мертва, тут же решила Юки, Аростеги убил ее, но по каким-то другим причинам, не имеющим отношения к сексу или психическим отклонениям. По каким, Юки не могла предположить.
– Я просто хочу найти свою подругу, – сказала она.
И вот Юки стояла перед распахнутыми воротами дома Аростеги и фотографировала его, как туристка, которая на съемочной площадке Universal Studios в Голливуде снимает
декорацию мотеля Бейтса из “Психо” (такой туристкой она была однажды, во время приключений Наоми в Санта-Монике), – ассоциация не из приятных. Новый фотоаппарат Юки – Sony RX1 – считался особенно подходящим для съемки в условиях низкой освещенности, и Юки не терпелось его испытать, однако она дождалась утра после “случайной” встречи с Мацудой, и лишь когда рассвело окончательно и бесповоротно, отправилась в дом Аростеги. Но едва она, запечатлев замусоренный сад перед домом, открыла незапертую входную дверь, как со всех сторон ее обступила темнота, так что вскоре она выставила максимальную диафрагму f/2.0 и начала фотографировать в режиме Auto ISO, причем иногда значение светочувствительности достигало 6400 единиц при наиболее предпочтительной для камеры выдержке затвора в 1/80 секунды. Максимально допустимое значение диафрагмы, обеспечивающее максимально необходимую глубину резкости. Они с Наоми шутили по поводу сексуальности диафрагм, говорили, что нужно написать монографию о символике и культурной
релевантности фотомеханики – в сексуальном контексте – вот, скажем, затемнение 35-миллиметровой линзы изящной фиксированной диафрагмой с девятью лепестками до значения
f/16 ассоциируется с упражнениями Кегеля для повышения тонуса мышц промежности. И еще много чего узнала Юки от своей подруги о фотографии, а теперь ей нужно использовать эти знания, чтобы запечатлеть дом Аростеги; фотоаппарат будто впитывал царившую здесь гнетущую, безысходную атмосферу, обычную для японского мегаполиса и вполне соответствовавшую ее внутреннему состоянию, вдыхал через диафрагму, чтобы потом выдохнуть в квартиру Юки – через снимки, которые она откроет на экране своего компьютера.
35-миллиметровый объектив дает не самый большой угол обзора – для архитектурной съемки он, конечно, не годится, поэтому Юки, которая хотела запечатлеть каждый кубический метр и ничего при этом не тронуть, стала склеивать кадры в режиме панорамы, пытаясь хоть отчасти передать ощущение тесноты и ограниченности пространства, а время от времени переключалась, проворачивая среднее кольцо великолепного объектива Carl Zeiss, на режим макросъемки и фиксировала малейшие детали в надежде, что, придя домой, рассмотрит все повнимательнее и сможет приблизиться к разгадке непостижимого исчезновения двух таинственных гайдзинов. Не похоже, чтобы в доме проводили профессиональный обыск, хотя беспорядок, конечно, был полнейший: выдвинутые ящики, открытые банки и тюбики, повсюду книги, бумаги, пустые пакеты из-под лапши и чипсов. С другой стороны, никаких электронных устройств в доме не нашлось, за исключением простенького телевизора с пультом ДУ и приставки к нему. Никаких компьютеров, айпадов, мобильных телефонов, жестких дисков, ноутбуков, никаких кабелей, зарядных и внешних устройств к ним, и
вот это уже казалось ненормальным: выходя из дома, можно, конечно, взять с собой парочку электронных устройств, но не настольный компьютер, не факс (который все еще использовался в Японии в отличие от западных стран), не принтер.
Поднимаясь по лестнице, похожей на шкаф с выдвинутыми ящиками, Юки не могла унять паранойю. Вдруг сейчас из дверного проема на втором этаже выскочит Наоми и кинется к ней, зажав в поднятой руке разделочный нож, и вопли скрипок пронзят тишину хищными клювами, или выскочит сам Аростеги, втиснувшийся в платье Наоми, в съехавшем набок, как у безумной старухи, парике? И лучше бы уж так, подумала Юки, не обнаружив наверху никого и ничего. Благополучно добравшись до второго этажа, она сразу почуяла запах Наоми, увидела следы ее пребывания – нижнее белье и косметика валялись повсюду; то же самое Наоми оставила в квартире Юки – частички самой себя, и оставила неслучайно: она заявляла о своем существовании, метила территорию. Она говорила: я еще вернусь. Не забывай меня.
Юки ничего не знала о районе, где жил Аростеги, – сама по себе незапертая дверь могла быть делом обычным, однако, если принять во внимание паранойю, которая, судя по электронным письмам, охватила Наоми и с каждым днем усиливалась, это все-таки удивляло.
Выйдя из дома, Юки обернулась в последний раз, чтобы сфотографировать его с улицы, обнаруживавшей, как и сам дом, лишь дразнящие следы человеческого присутствия
– велосипеды на откидных подножках с корзинками из проволочной сетки над передним колесом, связки деревянных досок разных размеров у дверей, растения в горшках, стоявшие тут и там вдоль узкой обочины, – но самих людей и след простыл.
Может быть, все дело было в доме – доме, принадлежавшем японским энтомологам и взятом в аренду беглым французским философом. Может быть, все дело было в нем.
“Хочу спросить тебя: где левая грудь Селестины? Оми”.
Сообщение Наоми плавало в бледно-зеленом диалоговом облаке в цепочке все более грозных серых туч, заключавших сообщения от Натана, желавшего знать, где именно она находится и кому принадлежит незнакомый японский номер, с которого она пишет. Наоми писала с мобильного – как-то она уже звонила ему с похожего номера, с телефона Аростеги (81 – код Японии, 090 – код оператора), и, вероятно, это тоже телефон Аростеги или, может быть, подруги Наоми Юки, но пока Натану не написали ничего более конкретного, он не был уверен, что эсэмэска действительно от Наоми.
Что бы это значило? Он изучил фотографии с места преступления в Сети – левая грудь у Селестины и правда отсутствовала, ни на одном снимке он ее не увидел, однако в этом диком l’affaire Arosteguy (Деле Аростеги (фр.). дело шло о людоедстве, к тому же фотографий было совсем немного, поэтому странно, что кто-то мог задаться таким вопросом. Тем более Наоми.
Неразговорчивый айфон Натана лежал на пластиковой столешнице с рисунком под дерево, рядом стояли белая тарелка с двумя пережаренными свиными отбивными, горсткой кукурузы, тремя дольками помидора и гофрированный бумажный стаканчик с яблочным соусом.
Небольшой столовый нож со щербатой ручкой в серых разводах, появившихся после многочисленных моек в машине. Стеклянная миска с зеленым салатом. Он пришел в “Дилижанс” с некой смутнойсимволической целью, но не сел в глубине ресторана, как тогда, в первый раз, с Ройфе, а расположился в передней части зала, у окон, чтоб наблюдать за неспешной жизнью улицы Спадина-роуд. С этой точки район Виллидж39 (39 Village (англ.) – деревня)действительно казался деревней или центром маленького двухэтажного городка где-нибудь в Индиане. Через дорогу – ресторанчик Edo-ko (японская сеть), кафе What A Bagel!, итальянский ресторан средней руки Primi и магазин One Hour MotoPhoto, никак не желавший примириться с тем, что на пленку
давно уже никто не снимает. Натан ясно различал интерьер “Дилижанса”, еду на тарелке, улицу за окном, но сам он находился не здесь. Его реальность заместилась реальностью Наоми – ничего удивительного вообще-то, да и не в первый раз. Или просто ее нарратив оказался более захватывающим, чем его, и Чейз теперь – фигурантка в деле Наоми, а не Натана.
Он, конечно, сам этому поспособствовал, посвятив Наоми в парижское прошлое Чейз. Но разве он мог этого не сделать? Она бы сделала то же самое для него. Натан не понимал, что означает пропажа левой груди Селестины Аростеги, но если сообщение действительно от Наоми, то она, конечно, поручит ему осторожно расспросить обо всем Чейз, и он, конечно, это сделает. Когда Натан приступил к еде, уже смеркалось. И чего он тут сидел?
Только он положил в рот кусочек отбивной, которая снова напомнила ему о первой встрече с Ройфе, как тут же материализовался и сам доктор, будто вызванный одним лишь усилием мысли. Доктор шел торопливо, сгорбившись, поправляя нелепую соломенную шляпу на голове (на этот раз не Tilley) – ее нужно было покрутить, чтоб села как надо, – взглядом упершись в асфальт, и только у дверей ресторана резко выпрямился, картинно развернулся и вошел. Натан как во сне наблюдал приближение Ройфе, продолжая есть, и вскоре понял, что доктор ищет его. Войдя, Ройфе сразу взял курс направо, сделал несколько шагов к своему любимому столику в глубине зала, щурясь в свете тусклых ламп – дешевой имитации экипажных фонарей, затем обернулся, тщательно просканировал зал сквозь большие искажающие лицо очки и наконец засек цель. Поскольку Натан занял столик на одного – и сиденье было одноместное, обитое тканью с зелено-розово-черным цветочным рисунком,
как и остальные сиденья в кафе, – Ройфе пришлось пристроиться боком на диванчике, стоявшем у окна, и развернуться к Натану вполоборота. Наверняка Ройфе тоже вспомнил их первую встречу, подумал Натан, и сейчас отпустит какую-нибудь едкую шуточку по поводу того, что он ест, а то и пустится в пространные рассуждения о евреях, питающихся свининой, но доктор был серьезен и весьма взволнован.
– Чейз очень расстроена, – сказал он. – Ты, наверное, в курсе.
Прежде чем ответить, Натан дожевал. Однажды он видел, как Ройфе с трудом пережевывал свиные отбивные – похоже, ему мешала вставная челюсть. Теперь, когда вслед за Наоми и доктор стал изъясняться загадками, Натану показалось, что вставная челюсть слетает у него. Говорить было нелегко.
– Чейз? В курсе? Нет. А что случилось?
Ройфе снял шляпу, принялся ее теребить. Свет падал на доктора сзади, и его редеющая шевелюра выглядела совсем уж жалкой, легкой, как облако.
– Это все ее французский профессор. Аростеги. Не слышал? В интернете только о нем и пишут. Скоро и до газет дойдет.
– А что… с ним?
Натану стало как-то нехорошо. Не хочет он ничего слышать, любые новости, скорее всего, означают, что загадочно молчащая Наоми попала в беду, хоть Ройфе вряд ли заговорит о Наоми, он ведь не знает о ее существовании. Натан не рассказывал доктору о токийских событиях, о Наоми: он слишком активно стал бы интересоваться ее делами с Аростеги, может быть, находя в этом какое-то утешение. Ройфе покачал головой: да, странно, мол, это все, необъяснимо.
– Его наконец нашли. Его тело.
Натан отложил вилку и нож.
– Тело? Что это значит?
Кондиционеры в ресторане не работали, и Ройфе принялся обмахиваться шляпой. Свет, пробивавшийся сквозь ее соломенные поля, мигал, и у Натана в конце концов разболелась голова.
– Он мертв. Вот что это значит. Где-то в центре Токио свалился прямо посреди дороги, на перекрестке. Видели, что из ушей у него кровь текла. По мне, так это кровоизлияние в мозг, хотя черт его знает.
– Но постойте, вы сказали: тело нашли. А его пришлось искать?
– То ли скорая его куда-то не туда отвезла, то ли полицейские забрали втихаря, чтобы сделать вскрытие, не сообщив об этом прессе. Что-то такое. Темная история, короче. Свидетелям сначала тоже велели помалкивать. Он же сбежал. И французские копы хотели заполучить его обратно. Может, дело в этом. В общем, ситуация щекотливая.
– Твою мать.
– А что? Ты его знал?
– Нет. Вы его знали.
– Ну, виделись пару раз. Серьезный был человек. С начинкой. Конечно, насчет Чейз я ему не доверял, но это потому, что я старенький папочка-параноик. Так, кстати, о Чейз. Она хочет тебя видеть. Хочу, говорит, чтобы он меня утешил. Уж не знаю, что это значит. Дело в этом профессоре, точно. Ай, даже думать об этом не желаю. К черту. Никогда не видел ее такой расстроенной. Отцу это тяжко.
Ройфе шляпой указал на отбивные.
– Но ты закончи сначала с этим. Она потерпит.
Натан отодвинул тарелку.
– Лучше пойду сразу. Где она?
– У себя в мастерской. Ты правда не хочешь доесть? Меня-то она все равно не пустит, я там персона нон грата, так что останусь, наверно, здесь.
Натан вылез из-за стола, постоял.
– Иди-иди, чего стоишь.
Ройфе взял тарелку и дрожащей рукой перенес к себе – на стойку, тянувшуюся вдоль окна.
– Само собой, жду подробного отчета. Для книги. Которую мы рано или поздно напишем. А еще скажи, чтоб мне принесли чистый нож и вилку, ладно?
Когда Натан вышел на улицу, Ройфе уже радостно обстригал отбивные по краям – там, где Натан надрезал и, конечно же, заразил мясо, поэтому доктор брезгливо насаживал отрезанные кусочки на вилку и перекладывал в масленку – изолировал. Натан прошел пол-квартала, пока не оказался вне поля зрения Ройфе, и тогда остановился перед магазином с громким названием “Универмаг Виллиджа – Галантерея / Поздравительные открытки”, чтоб открыть веб-браузер в айфоне. Надо же знать, к чему готовиться. Из старинной зеленой двери магазина хлынули гурьбой хохочущие школьницы с комиксами Archie и шоколадками Kit Kat Mini в руках, толкаясь, пробежали мимо Натана, а он уже смотрел в “Твиттере” мутные снимки Аростеги, лежавшего ничком на брусчатке узкой пешеходной улицы, запруженной людьми, в Акихабаре – Мекке электроники и компьютерных игр рядом с железно-дорожной станцией Токио. Скульптурная, красиво вылепленная голова, широко открытые глаза, длинные растрепанные седые волосы, испачканные кровью, вытекшей из ушей Аростеги и запекшейся в расщелинах брусчатой мостовой. Съемка велась ночью, улицу освещали самые разные источники искусственного света, и цвета на фотографиях вышли сюрреалистичными, изображение – размытым, но Натан, кажется, разглядел на плече Аростеги, на куртке, частицы какого-то биологического материала – мозги? ткань внутреннего уха? – пропитанные кровью. Из-за плохого освещения и теснившихся на улице людей единственный видеоролик, найденный по запросу на YouTube, оказался еще более невнятным и сюрреалистичным. Снимали с рук, на ходу, Аростеги стоял спиной, а между ним и камерой – еще двое-трое покупателей, и снимали-то не его, а, кажется, неоновый вихрь над головами.
Внизу кадра, вне фокуса, видно было, как из ушей Аростеги вырвался то ли дым, то ли мелкие брызги, словом, облака какой-то неприятной слизи, подсвеченные сзади, и в этот момент голова профессора дернулась, вышла из кадра, а оператор, видимо, оступился, камера резко поднялась к небу, и ролик закончился. Натан счел бы все это розыгрышем, если б сначала не посмотрел фотографии в “Твиттере”, не оставлявшие сомнений в том, что Аростеги действительно умер, и умер страшной смертью.
Сеть, конечно, наводнили самые разные вариации на тему, но по существу известно было только одно: беглый французский профессор-людоед найден мертвым на улице Токио.
Что происходило с телом после того, как его погрузили в специальную малогабаритную машину скорой помощи, способную пробраться в любую подворотню, и до того, как появи- лось сообщение центрального полицейского управления Токио о гибели небезызвестного гайдзина в результате удара, вызванного, по-видимому, фатальным кровоизлиянием в мозг, осталось неустановленным, как и говорил Ройфе.
Президент Франции заявил только, что смерть Аростеги – национальная трагедия, усугубленная страшными обстоятельствами гибели последнего, и тело его, разумеется, нужно доставить во Францию для захоронения на Монпарнасском кладбище, рядом с Сартром и Бодрийяром. Просьбу токийской полиции произвести вскрытие самостоятельно французские власти отвергли.
Чейз окунала L-образный член Эрве основанием в стеклянную банку с клеем ПВА. Раскраской он напоминал личинку-червячка – полупрозрачное желтое тельце с бороздками
табачного цвета, обозначавшими сегменты, а на крайней плоти, прикрывающей головку, два овала в черную крапинку – хемосенсорные органы на голове личинки.
– Для Селестины я придумала особенных паразитов. Ей нужны были собственные насекомые, особый вид – она это заслужила, которые заботливо отложили бы внутри нее яйца (как выглядит взрослая особь, мы не видели), чтобы потом вылупились личинки и начали есть ее изнутри. Они все время роют норы в телах хозяев, тихонько отщипывают от них по кусочку, поэтому глаза им не нужны. Ты бы видел, как они вылупляются: удивительное и жутковатое зрелище: пробивают коконы, вылезают и начинают синхронно раскачиваться, словно команда олимпийских пловчих.
Чейз отвернулась от стола с красками и сделала полшага к столу, где лежали отпечатанные на 3D-принтере части тела Селестины, а из них высовывались, подобно огромным личинкам мухи, десятка два членов-близнецов Эрве. Чейз подставила ладонь под членличинку, который держала в руке, чтобы клей не капал на пол, и, немного подумав, аккуратно поместила свое творение в окровавленную рану с рваными краями прямо над левым коленом Селестины и провернула, как лампочку в патроне. Некоторые члены-личинки Чейз подрезала – одни были длиннее, другие короче, – и вся картина представляла собой диораму, демонстрировавшую, как личинки насекомых-паразитов постепенно вылупляются, хотя Натану казалось, что из-за одинакового фирменного изгиба под углом девяносто градусов члены не очень похожи на настоящих личинок, которые тянутся к свету, извиваясь во все стороны. А еще он думал, что эффект этой композиции усилился бы, если бы части
составляли собственно тело, а не лежали бы порознь, как отборные куски мяса в холодильной витрине мясника, – например, символика головы между ног казалась ему слишком очевидной и крайне вызывающей, – но не хотел критиковать работу Чейз по разным причинам, и не в последнюю очередь из страха, что она попросит и его отсканировать свой эрегированный член, чтобы расширить видовое разнообразие личинок. В семействе Ройфе все хотели сотрудничать с Натаном, но он как-то остерегался.
Свет из окна в скошенном потолке изливался на Чейз чистым потоком. Она была в школьной форме, какую Натан видел на девочках школы епископа Корнуоллского, располагавшейся на этой же улице, – в белой матроске с короткими рукавами и ажурным воротничком с полосатой каймой, расстегнутым на шее, полосатом серо-бордовом галстуке, затянутом не слишком туго, и короткой серой юбке в складку. Однако Чейз не надела полагавшийся к костюму бордовый пиджак, серые гольфы и черные полуботинки на шнурках; стояла босая, с голыми руками и ногами, в ярком свете, падавшем сверху, сотни шрамов, оставшихся после ночных чаепитий, были отчетливо видны, и казалось, что по телу ее ползают муравьи цвета засохшей крови. И это роднило Чейз с пожираемой личинками Селестиной – так, очевидно, и задумывалось. Чейз понимала, что Натан внимательно ее рассматривает.
– Я постесняюсь, наверное, разыграть это представление – собрать мою Селестину вживую, на сцене, так сказать. Ты сними меня, а потом мы продемонстрируем это в записи.
Я могу разобрать ее и снова собрать. Твой суперфотоаппарат ведь снимает видео?
– Да, конечно, – солгал Натан. – Сейчас все фотоаппараты снимают.
Он так и видел, как видеоролик, снятый Натаном Мэтом, представляют французским судьям, но даже не мог вообразить, какой это вызовет переполох. Да уж, уникальный материал для исчерпывающей статьи о том, что превращалось кое-как в дело Аростеги/ Ройфе/Блумквиста.
– Красивая форма. Ты училась в школе епископа Корнуоллского?
– Да, недолго. А форму мама сохранила. Не ожидала, что влезу в нее. Нашла случайно в подвале, хотя, пожалуй, и не случайно. Лежала в заплесневелой картонной коробке с гербом школы – на нем изображена настоящая епископская митра. А плесенью до сих пор пахнет. – Чейз помолчала. – У меня там был потрясающий учитель рисования.
Так сладко Чейз произнесла это “потрясающий”, так красноречиво облизнула нижнюю губу, что сразу подумалось об очаровательных запретных сексуальных играх учителя и ученицы, на которой, возможно, была эта самая форма. “Изучить вопрос” – мысленно пометил себе Натан.
– Значит, форма – это костюм для вашего представления?
– Азиаты обожают школьниц и школьную форму. Говорят, японцы покупают ношеные девичьи трусики в торговых автоматах. И в подпольных магазинах в жилых зданиях. Эти магазины называют “бурусера”. Здесь важнее всего запах, он придает товару дополнительную ценность. Интересно, что бы сказал на это Маркс? Я не про запах плесени говорю.
“Сейлор Мун”. Смотрели? Сначала была манга, потом из нее сделали аниме.
Она пропела первые строчки песенки из мультфильма приятным хрипловатым голосом и лишь слегка фальшивя:
Борется со злом при лунном свете,
При дневном воюет за любовь,
Бьет врага и там и тут,
Сейлор Мун ее зовут!
Натан уже слышал эту песенку. Лесли, его маленькая кузина из Ньюарка, обожала Сейлор Мун – школьницу, которой суждено было стать волшебницей и воительницей, спасающей Галактику, и все время носила матроску того же фасона, что у японских школьниц.
– Откуда вдруг в вашем произведении азиатские мотивы? Неожиданно. Это как-то связано с Токио?
– У профессора Аростеги были причины отправиться в Токио. И никакого отношения сьюмеризма, в особенности японская, очень сложная. Мы продолжаем переписываться. Это так затягивает.
Переписываться? Сейчас? Откуда, из токийского морга? Натан решил сменить тему.
– Может, вам труп Селестины одеть в костюм Сейлор Мун? Связать, так сказать, все воедино. Натан подошел к Чейз и быстро взглянул на стол поверх ее плеча, а затем она повернулась к другому столу – с красками, где оставались еще две личинки, уже раскрашенные и готовые для инсталляции.
– Знаете, это очень хорошая мысль, про Сейлор Мун. Она ведь тоже волшебница и воительница – Тина.
– А эти укусы у вас на теле? Они тоже для представления?
Чейз так запросто обнажила свои мини-увечья, будто хотела, чтоб Натан спросил о них, и он решил спросить – тоже запросто. Он легко представил ее на сцене – как она отщипывает кусочки собственной плоти и ест, а труп Селестины смотрит на нее широко открытыми глазами ласково, с одобрением.
– Ого! Ведь я об этом не подумала. Вы даже не представляете, насколько это замечательная идея.
– А хотел бы представить.
– Мне нужно переманить вас у отца – в свой проект. У вас по-прежнему положительный анализ на Ройфе?
Чейз обронила это как бы между прочим, и на мгновение Натан подумал даже, что говорил ей о своей болезни, но потом понял, что узнать о ней Чейз могла только от доктора.
Это что, предательство? Значит, отец с дочерью общаются гораздо свободнее, чем рассказывал Ройфе? И с какой стати они об этом говорили? Натану стало ясно: ситуацией в семействе
Ройфе он не владеет вовсе.
– Не знаю. Симптомы вроде прошли. Таблетки пить еще три недели. А почему вы
спрашиваете?
Чейз шаловливо улыбнулась.
– Помню, читала о дочери Кельвина Кляйна. Каждый раз, стягивая с любовника штаны, она видела на резинке имя отца. Что убивало всякое желание. Вот думаю, каково бы это было – заразиться болезнью, названной именем моего отца?
– Заражаться ею куда приятнее, чем жить с ней. Ну… это тоже можно включить в представление.
– Можно.
– Так в чем же смысл этого представления?
– О смысле думать не нужно. Ари объяснял, что смысл – тоже товар. Одни производят его – посредством религии, философии, национальной идеи, политики, а другие покупают.
Но художник – не производитель.
– А оставшуюся часть вашего парижского друга вы пригласите в свое представление?
Как ни странно, Чейз искренне рассмеялась. Взяв предпоследнюю копию члена Эрве, она покрутила им в воздухе, словно футбольным флажком, а затем повернулась к Тине и стала искать в ее теле подходящее гнездо.
– Наверное, нет. Это лучшая его часть.
– Кстати к разговору о частях.
– Да-да. Что за странный вопрос вы задали мне на лестнице: где левая грудь Селестины?
Чейз выбрала рану на щеке Селестины, но вставив в нее член-личинку, похоже, решила, что он чересчур длинный. Вернулась к столу с красками и принялась подрезать член со стороны корня макетным ножом X-Acto.
– Да, именно это я хочу знать.
После разговора с Ройфе Натан ожидал найти безутешную, плачущую Чейз в темной комнате. А Чейз, напротив, сияла, как и собственно комната, и вела себя откровенно игриво.
– Так вы мне ответите?
Чейз отложила нож, повернулась и, сложив руки на груди, похлопала себя по губам головкой биопластикового члена. Краска уже высохла и не оставляла следов.
– Но ведь этот вопрос исходит не от вас, правда?
– Его задала одна журналистка из Токио, которая пишет материал об Аростеги. Об убийстве Селестины. Журналистка.
Натан невольно отмежевался от Наоми, но тут же почувствовал себя виноватым, что никогда не рассказывал Чейз об их отношениях. Хотя рассказ этот был бы долгим. Он решил не будить лихо.
– Журналистка? Вы с ней все время общаетесь? Обсуждаете свои репортажи?
– Журналисты – параноики и никогда не рассказывают друг другу о своих репортажах.
Но иногда помогают выяснить кое-какие детали.
Вздрогнув, словно от боли, Чейз отделилась от стола и неторопливо подошла к Натану, не отнимая рук от груди. Усеченный член поник и скрючился у ее левого плеча; хемосенсоры на его головке, казалось, смотрели на Натана.
– А если вы узнаете ответ, если все выясните, вы напишете своей подруге-журналистке? Сошлетесь на меня? И мои слова станут свидетельством в деле об убийстве? Примерно так?
– Я вас не выдам. Вы останетесь анонимным источником.
Чейз стояла прямо перед Натаном, вызывающе близко. Он совершенно не был уверен, что сможет не выдать ее. И в соответствии с каким законодательством будет вестись расследование? С французским? Международным? Канадским? Натан не имел представления. Но теперь, когда увидел пляшущий в ее глазах огонек, еще больше захотел получить ответ на свой вопрос.
– Какой вы милый. Не выдали бы меня. А если я скажу, что никакого дела об убийстве и нет, тогда как?
– Вы имеете в виду, что французской полиции нечего предъявить вашему профессору?
– Нет, я имею в виду, что никакого убийства-то, может, и не было.
– Мадам Аростеги… Миссис Аростеги погибла случайно?
При слове “мадам” Чейз передернуло.
Точно так, наверное, реагировал шизофреник Луи Вольфсон, когда слышал хоть одно английское слово от своей одноглазой матери или отчима, и Натан вдруг разволновался, растерялся. Все это ясно показывало, насколько тесно история Чейз переплеталась с Парижем, Сорбонной, французским языком, Аростеги – иными словами, с французской историей
Наоми. Может, и правда, лучшее, что он мог сделать, – объединиться с Наоми, как она и предлагала? Но где Наоми? Страх пронзил его нутро, как острый нож X-Acto. Может, надо было встретить ее в Париже, а не ждать в Торонто?
– Миссис Аростеги вовсе не умерла. Она жива. Вот что я думаю.
– Где же тогда левая грудь Селестины?
– Гораздо ближе, чем вы думаете.
Выскользнув из-под взгляда Чейз, Натан подошел к столу, где лежали части тела Селе- стины. Вблизи он выглядел как полевой стол для вскрытия с разлагающимися останками жертвы весьма изощренного убийства. Натан снова повернулся к Чейз.
– Тепло?
– Нет, холодно. Совсем холодно. Тепло было, когда вы стояли передо мной.
Натан подошел к Чейз.
– Ладно. Сдаюсь.
Чейз взяла его руку и положила на свою левую грудь. Бюстгальтера на ней не было, а ткань матроски оказалась удивительно грубой на ощупь.
– Чувствуете?
Натан только пожал плечами. Он сдался, он ничего не понимал в этой игре.
– Я ее съела, Натан. Съела ее грудь, по крайней мере, большую часть. Сколько смогла.
Наверное, ни одно другое животное не стало бы это есть, молочные железы уж точно. Они отвратительные. А то, что я не съела, мы оставили в квартире, чтобы полицейские смогли сделать анализ ДНК. Вот поэтому они и считают, что произошло убийство.
Рука Натана соскользнула с груди Чейз, он взял ее за предплечье. На ощупь маленькие ранки на ее коже напоминали сыпь от потницы. Чейз вывернулась, направилась к столу, склонилась над частями тела Селестины. Глядя через член, как сквозь видоискатель, Чейз щелкала языком, имитируя щелчки затвора фотоаппарата. Щелк, нога, щелк, рука, щелк, ступня. Затем, крутнувшись на пятках, повернулась к Натану.
– Вот так, а еще мы сделали снимки, весьма впечатляющие.
– Это правда была ее грудь? Селестины? Она была… жива, когда ты ее ела?
– Она все время хотела ее отрезать. Не давала ей покоя эта мысль. Похоже, Селестина страдала какой-то острой формой дисморфофобии. Ари отвез ее куда-то, нашел доктора, который помог ему отсечь Селестине грудь. Нашел единомышленника. Грудь заморозили, привезли домой. А потом положили в морозилку – для копов. Там оставалась часть соска, молочной железы, жировая ткань и кожа.
– Но если Селестина жива, где она?
– Мы не знаем. Она неуловима.
Натан нервно вытер губы тыльной стороной ладони. Жест слишком красноречивый, но ему необходимо было подготовить рот, чтобы произнести следующие слова.
– Ты ведь знаешь, что Аристид Аростеги умер.
– Я прочитала все, что нашла в интернете. Не на французских сайтах, конечно. Сначала эта новость меня потрясла, было очень больно, очень тяжело. Сердце хотелось выплюнуть.
Он так много для меня значил. Профессор. Мой философ. Но потом я поняла.
Натану показалось, что лицо ее сейчас отделится от головы и радостно запорхает по комнате.
– Но потом ты поняла…
– Он умер точно так же, как и Селестина. Теперь они вместе где-то, и я снова с ними увижусь. Я не о какой-нибудь там дурацкой загробной жизни говорю. Они позовут меня, когда придет время, когда начнут новую жизнь. И я отправлюсь к ним, где бы они ни были.
И с этими словами Чейз снова повернулась к столу, окунула корень члена-личинки в банку с клеем и поднесла к ране на щеке Селестины, что, видимо, должно было знаменовать начало ее путешествия. Подумав немного, она аккуратно вставила личинку в надлежащее отверстие, торжественно провернула и сделала шаг назад, чтобы окинуть взглядом свое творение. Новая укороченная личинка привлекала не меньше внимания, чем торчавший изо рта опухший, посиневший язык. Чейз тихонько ахнула от восхищения.
Судя по всему, Сэмюэл Беккет страдал контрактурой Дюпюитрена – безымянный палец и мизинец его правой руки загибались вовнутрь, отчего ему было трудно и неловко здороваться за руку. Этот факт порадовал Эрве Блумквиста, который, выясняя, кто из известных людей болел Пейрони (особенно его интересовали звезды велоспорта), обнаружил, что Пейрони часто сопровождалась контрактурой Дюпюитрена, и дело тут скорее в патологии иммунной системы, чем в велосипеде. Теперь, заметив на левой ладони некрасивое вздутие в форме треугольного шеврона, свидетельствовавшее о воспалении сухожильных влагалищ (оно напоминало раскрытую акулью пасть), которое неминуемо приведет к тому, что средний палец и мизинец загнутся вовнутрь и их уже нельзя будет разогнуть (так называемый синдром щелкающего пальца), Эрве и себя мог причислить к этой когорте избранных. Он готов был побиться об заклад, что Беккет страдал и Пейрони – сексуальная жизнь писателя
представлялась весьма скудной, – но вряд ли этому удастся найти доказательства. Эрве взял ручной 3D-сканер Creaform, которым сканировал свой член – тот все еще стоял, – и представил, как сканирует члены Сэмюэла Беккета и других знаменитых жертв болезни Пейрони.
На сей раз изображение получилось более подробным, чем то, что он отправил сегодня Чейз Ройфе, но ей другого, наверное, и не надо. Эту картинку он отправит Ромму Вертегаалу в Северную Корею – он где-то там, но не в Пхеньяне.
Внизу, на первом этаже, пыхтел FabrikantBot 2 – допечатывал запчасти универсального складного народного велосипеда “Чучхе”, которые должны были заменить дефектные детали велосипедной подвески, причинившие Эрве столько неприятностей, когда он ездил на опытной модели велосипеда по своей квартире на рю Бобур в Третьем округе Парижа. Он попытался сделать крутой поворот, почти как велоакробат, после чего педали застопорились намертво и пришлось полностью разбирать их вместе с рычагами, а потом собирать заново.
Эрве сфотографировал и снял на видео бракованные запчасти, послал Ромму по скайпу (разработка велосипеда велась под руководством Вертегаала), и тот сразу же ответил. Доброжелательный Ромм всегда готов помочь и, конечно, заслужил ответный подарок – 3D-модель пениса.
Разумеется, Ромму член Эрве был очень хорошо знаком: он не раз помогал вставлять его во всевозможные отверстия в те безумные дни семинаров Аростеги – слово, конечно же порождавшее кучу прозрачных каламбуров с семенной жидкостью, семенем, спермой и разнообразными производными от них. Корейцы, наверное, пуритане – все-таки живут при авторитарном режиме, и Эрве надеялся, что подарочный член Ромм будет распечатывать в одиночестве – в какой-нибудь выделенной ему убогой студии, однако мысль о том, что какой-нибудь суровый инспектор застанет Ромма с моделью искривленного болезнью Пейрони пениса из ABS-пластика и тогда Вертегаала сошлют в исправительно-трудовой лагерь, какой-нибудь Ченгори № 12 – очень далеко от людей и от столицы, доставляла Эрве извращенное удовольствие и приятно щекотала.
Но может быть, Ромм обработает 3D-модель члена, с помощью каких-нибудь спецэффектов превратит копию из ABS-пластика или биопластика – унылую, невыразительную, характерного серого или бледно-голубого цвета – в нечто яркое, живое, красочное, с красивой пористой текстурой. Эрве, правда, сомневался, что у Ромма имеются такие художественные способности, какие продемонстрировала Чейз, работая под руководством специалистов франко-корейской фирмы, специализировавшейся на изготовлении гигантских моделей членистоногих для школьных кабинетов и научных демонстраций. Выбор по меньшей мере странный, ведь кровь у членистоногих не красная и кожи у них нет, но Ромм настаивал, считал сотрудничество с этой фирмой безопасным; и, надо признать, ее сотрудники действительно помогли изготовить весьма правдоподобные, сочные муляжи частей истерзанного тела Селестины – с разорванными жилами, лопнувшими кровеносными сосудами, вскрытыми железами, растянутыми мышцами, – помогли вдохнуть в них жизнь, и снимки этих частей убедили префекта, что убийство действительно было. Специалисты по сверчкам и
омарам тут не подошли бы.
Правда, в основном всю грязную работу выполняла Чейз, ребят из фирмы следовало остерегаться – они ведь могли выдать Эрве полиции, когда в Сети появились снимки с места преступления. Только Чейз можно было доверить создание съедобного протеза левой груди, а также фальшивой раны на теле Селестины, прикрывавшей шрам от мастэктомии на снимках, где они поедали ее тело.
Но именно оригинал этой груди стал решающим доказательством, единственной частью тела, которую и нашли в квартире Аростеги: принадлежность комка истерзанной плоти с половиной соска и следами зубов, найденного в миске в холодильнике, Селестине Аростеги экспертиза установила сразу же (образцы ДНК охотно предоставила обезумевшая от горя сестра Селестины Софи, администратор фирмы, сдававшей в аренду шале в Шамони). Может, у префекта и хватило духу проверить найденную грудь на наличие раковой опухоли, однако публика, очевидно, хотела, чтобы разрабатывалась версия о людоедстве. Конечно, оторванная и съеденная грудь возбуждала общественность больше, чем удаленная хирургическим способом. Сложные сюжеты публика не приветствовала, во всяком случае пока.
Эту улику – грудь в суповой тарелке – не обнародовали (изысканную керамическую мисочку ручной работы Astier de Villatte Селестина выбирала сама, то есть это был не обычный товар категории люкс), но во время допроса, который проводил стильный парень в зауженном двубортном костюме от Costume National на шести пуговицах в черную и серую полоску и черном свитерке на молнии, без галстука (Эрве все думал, не одолжил ли полицейский у кого-нибудь этот костюм, чтобы подозреваемый в его обществе чувствовал себя свободнее), а затем сам префект в сдержанном, строгом темно-синем костюме (вероятно, от Гуччи), Эрве стало ясно: сыр в мышеловке, как говорил Аристид, полицейские проглотили и
не сомневаются, несмотря на отсутствие тела как такового, что расследуют настоящее громкое убийство.
Фотографии со сценами людоедства будут явлены миру “в самый подходящий с политической точки зрения момент”, как сказал Ромм (он обещал, прибегнув к цифровым технологиям, изменить на снимках лица Эрве и Чейз, но теперь Эрве решил, что был бы не против оказаться в эпицентре взрыва, который последует за опубликованием фотографий,
чем бы это для него ни закончилось). Какой подходящий момент имел в виду Ромм, Эрве мог только предполагать. Он понимал: триумфальное появление беглого Аристида в Пхеньяне будет плевком в лицо французскому правительству, нападавшему сейчас на КНДР из-за проводимых корейцами ядерных испытаний, – даже покруче истории с Депардье, который, возмутившись высокими налогами, отказался от французского гражданства и получил
наскоро отпечатанный российский паспорт из рук президента Путина. Но людоедские фотографии? Сама инсценировка смерти Селестины? Что это? Иллюстрации к книжке комиксов об ужасах капитализма, о ненасытном, всепожирающем, потребительском западном духе?
Официальное заявление Аристида, которое он сделает, благополучно добравшись до Пхеньяна, конечно, все прояснит.
Эрве провел пальцем по сенсорной панели “Макбука Про” и перетащил файл STL с закодированным пенисом в Dropbox – особую корейскую версию. Они с Роммом договорились, что отправка такого файла вне зависимости от его содержимого будет условным сигналом: нужно связаться по скайпу.
Правительство, конечно, благоволило месье Вертегаалу, однако и за ним постоянно присматривала группа милейших ребят – пять-шесть молодых партийных работников обоих полов, и радиус разрешенного места проживания для него ограничивался тридцатью пятью километрами от центра Пхеньяна, хотя Ромм сказал, что ему разрешено выезжать на велосипеде за границы первого военного периметра, и несмотря на то, что вид западного человека потрясает и приводит в замешательство юных солдат, несущих там службу, они общаются с Вертегаалом исключительно вежливо. Однако в последнее время Ромма сопровождали на элитном автомобиле 2.16 (Ким Чен Ир родился 16 февраля, и роскошные машины с белыми номерами, начинавшимися с этих цифр, не останавливали на блокпостах и контрольно-пропускных пунктах) в какой-то, кажется, исследовательский центр вдалеке от столицы, такой секретный, что о нем Ромм не мог говорить даже с Эрве, который привык служить Ромму этаким предохранительным клапаном. В этом случае клапан был плотно закрыт. Временами присутствие симпатичных соглядатаев Ромма ощущал и Эрве – они маячили с озабоченным видом в окошке скайпа за спиной Вертегаала. В таких случаях Эрве и Ромм говорили иносказательно и часто переходили на английский (поскольку корейцы знали его не очень хорошо
в отличие от французского), ссылаясь на то, что обсуждать некоторые технические вопросы на английском удобнее. Наблюдатели мирились с этим, однако весьма неохотно. Эрве опасался, уж не выслали ли Ромма из столицы – такое наказание нельзя, конечно, сравнить с заточением в лагерь для политзаключенных, но все равно страшновато.
Эрве ожидал получить в ответ зашифрованное письмо, где Ромм назначил бы ему время сеанса связи, но скайп почти сразу забулькал, и Эрве увидел задумчивое величественное лицо Вертегаала. Подтянутый Ромм, увешанный значками с портретами династии Ким, выглядел великолепно. Эрве щелкнул по иконке видеокамеры, и в правом углу, рядом с нижней панелью выскочило окошко с его лицом. Он себе понравился и подумал, что они с Роммом – горячие рисковые парни, диверсанты международного масштаба и про них можно снять очень крутое кино.
Salut (Привет (фр.)., Ромм. Ты в Пхеньяне?
– Эрве! Спасибо за картинку, мне понравилось. Веселые воспоминания. Нам нужно наконец обсудить дело с FabrikantBot. Мои коллеги опять обеспокоены санкциями США против КНДР, надо как-то скрыть, что эти принтеры производят в Северной Корее. Может, открыть заводик во Франции, а не в Германии? Есть смысл, как думаешь? В общем, провернуть примерно такую авантюру, как со слуховыми аппаратами “Голос вечного президента” и “Франкофониксом”? Ну, и другие соображения у меня есть. Но сейчас поговорим о местонахождении Аристида Аростеги. Он пропал. Мы не знаем, где он. Ты, конечно, читал о его смерти в интернете, видел фотографии в “Твиттере”. Нас они не убедили. Вся эта история с взорвавшимся слуховым аппаратом настораживает. Он как будто хотел нам что-то сообщить таким образом. Мадам А. крайне встревожена, всю Корейскую ассоциацию дружбы поставила на уши. Она работала над моим новым сценарием для съемочной группы комитета по продвижению идей чучхе, они с нетерпением ждали, когда к ней присоединится месье Аростеги. Ты ведь знаешь, чету Аростеги здесь глубоко уважают, после того как они поддержали “Разумное использование насекомых” на Каннском кинофестивале.
– Ты меня пугаешь, – ответил Эрве. – Эта канадская девушка, конечно, писала мне очень милые отчаянные письма. Философ, мол, ушел из своего дома в Токио и так и не вернулся. Мы знаем, что он якобы поехал встречаться с Элке Юнгблут насчет слуховых аппаратов, а на самом деле у него была назначена встреча с агентами КНДР. Конечно, после этой встречи он и должен был исчезнуть. Я думал, он у тебя, рассчитывал даже увидеть его с тобой сейчас и перекинуться парой слов…
– Мы не знаем, где он. В токийскую гостиницу к этой женщине-аудиологу он так и не явился. А наши агенты ждали вместе с ней – так они договорились с самим Аростеги.
– Может, это электронная атака? Может, что-нибудь сделали с его слуховым аппаратом или вообще заменили, чтобы действительно убить Аростеги? В Сеуле ведь не хотели, чтобы профессор попал в Пхеньян.
– Этого нельзя исключать. Примерно так в 1960-х годах русские убили дирижера Соловьева, бежавшего в Болгарию, – взорвали его наушники. Известная история.
– А канадка? Наоми Сиберг?
– Она скоро будет у нас. Благодаря тебе. Она уже в пути. Правда, из-за кое-каких накладок пришлось слегка изменить план, и теперь она добирается на поезде. Ждем ее в течение недели. Мадам А. не терпится с ней познакомиться.
 
– Как ее душевное состояние? Девушки?
Эрве хотел подробностей, он имел право их знать. Его мучила совесть, ему было нехорошо оттого, что он впутал Наоми в игры Ромма и корейцев, однако Эрве не сомневался:
все эти драматические события захватят ее, и потом она, как говорят, еще скажет ему спасибо. Эрве и сам получал извращенное удовольствие, участвуя во всех этих событиях, они захватили и его, ведь он квазипреступным образом оказывал прямое влияние на международную обстановку. Это он указал Ромму, что Наоми может ненароком сорвать их планы, хотя и сам помог ей выйти на Аростеги. Мотивы Эрве, как обычно, не были ясны даже ему самому – он, как химик, соединял летучие и горючие вещества, а потом отходил в сторону и наблюдал взрыв.
– Подавлена. Наши ребята старались обходиться с ней помягче, но равно у нее сильный стресс. Ей сказали, что она едет к Аростеги, она вроде успокоилась, но теперь, получается, дело обстоит несколько иначе. Интересно посмотреть, как она отреагирует. При случае устрою вам разговор по скайпу.
Эрве смотрел на Вертегаала с грустью: за все время, что тот звонил ему из КНДР, он ни разу не видел прежнего Ромма – озорного, обаятельного, очаровательного интеллектуала.
Эрве скучал по тому Ромму и думал, осталось ли от него что-нибудь; он так долго находился под надзором, менял себя в угоду требованиям капризного авторитарного режима, и, может,  эта новая личина пристала к нему намертво. Надо как-нибудь самому поехать в Пхеньян, думал Эрве, хоть в качестве просто туриста, и посмотреть, пробудится ли принцесса Ромм от поцелуя принца Эрве.
– Откуда ее забрали? Из аэропорта?
– Как ни странно, ее нашли в том доме в Токио, который сняли для Аростеги наши агенты. Она жила с ним. Собрала чемоданы и сидела у двери – хотела ехать куда-то, сама не зная куда. Я читаю отчет.
Да, Ромм смотрел в сторону – не туда, куда обычно смотрят, разговаривая по скайпу.
Мало кто вообще смотрит в камеру или даже знает, где она на “Маке”: крошечная, незаметная, она утоплена в планку корпуса над самым экраном. Ромм в окошке косился влево, щурился, пытаясь прочесть и перевести текст на весьма специфическом северокорейском диалекте.
– Она собрала не только свои вещи, но и все вещи Аростеги, в том числе электронику, что очень хорошо. Нашим людям и дом обыскивать в общем-то не пришлось.
– Еще одна победа кимунизма, – сказал Эрве, понимая, что ступает на опасную дорожку; юмор и ирония в корейском дискурсе не приветствовались, именно поэтому в ходе таких поднадзорных разговоров шутки оказывались очень полезными – в отсутствие подобной практики в повседневном общении корейцы их просто не понимали. Термин “кимунизм” предложил Ари – для обозначения экзотической модели ксенофобского национализма, которую пропагандировала династия Ким и которую нельзя было сравнить ни с социализмом, ни с коммунизмом или даже маоизмом, хотя и в указанных режимах тоже процветал культ личности. Ари полагал, что французских интеллектуалов, не исключая его самого, привлекала в корейской политической системе ее суровость вкупе с фантастической, провокационной гибкостью.
– У нас осталось еще одно незавершенное дельце, – сказал Ромм. – Надеюсь, ты поддерживаешь связь со своей подружкой Чейз Ройфе.
– Само собой. Пару часов назад отправил ей тот же файл, что и тебе.
В лице Ромма произошла резкая и тревожная перемена: обычно в окошке скайпа Эрве видел его безоговорочно веселым, жизнерадостным, бойким, как северокорейские дикторы новостей, теперь же лицо Вертегаала сделалось непроницаемым, он смотрел напряженно, прищурившись. Таким образом он сделал предупреждение Эрве, и тот понадеялся, что кураторы Ромма ничего не заметили.
– Шутки шутками, но поступил ты не очень-то умно.
Эрве не привык слышать упреки от Ромма; в этой игре они, молодые французы-технократы с большим будущим на мировой технополитической арене, где вершилась драма под названием “киберборьба”, были равноправными партнерами. Но когда дело касалось их специфических контактов с Северной Кореей и молодым президентом Ким Чен Ыном, о равноправии речи не шло. Именно Ромм первым отправился в уединенное королевство – ему, техническому специалисту, дали рабочую визу, именно Ромм включился в деятельность только зарождавшегося тогда секретного, полулегального рынка технических разработок – сначала чуть ли не как иностранный диверсант, а потом уже как признанный руководитель революционного сектора прикладных технологий на службе чучхе. Ромм тоже был студентом Аростеги, учился старше курсом и легко склонил Эрве принять участие в его проекте создания собственной маленькой империи в составе северокорейской империи. А Эрве в свою очередь помог ему завербовать и супругов-философов, ведь их размышления о консьюмеризме и политике так красиво переплетались с ретрорадикализмом уединенного королевства.
Теперь Эрве понял, что в самом деле допустил ошибку, и даже не одну. Как ни мучительно это признавать, но он боялся рассказать Ромму о художественном проекте, который они задумали вместе с Чейз, о том, что отправлял ей файлы, а Чейз распечатывала на 3D-принтере части мнимого искалеченного тела Селестины. Таким образом, у Чейз в Торонто,
в ее чердачной мастерской, были доказательства того, что Селестина Аростеги жива, что на обличительных фото не части ее тела, а лишь биопластиковые муляжи, подделка, изготовленная командой специалистов по спецэффектам, чтобы инсценировать жуткое убийство с последующей разделкой трупа.
– Я просто хотел напомнить о себе, о наших беззаботных сексуальных играх с Аростеги, чтоб не потерять с ней связь, – оправдывался Эрве. – Чейз впала в депрессию, и я подумал: нужно ее как-то встряхнуть, вывести из этого состояния. Она заявила, что зря я заставил ее есть ампутированную грудь мадам А., что полиция в конце концов обнаружит образцы и ее ДНК. И тут, увы, не поспоришь. Когда мы решали, как поступить с остатками груди, как представить полиции убедительные доказательства убийства и последующего поедания трупа, мы не подумали, что в слюне тоже содержится ДНК.
– Насколько нестабильно, по-твоему, ее состояние?
– Дома у Ройфе вообще неспокойно. Там сейчас живет друг нашей канадки, журналист, готовит материал. И скоро может найти такой материал, о котором и не подозревал. Чейз,
например, в состоянии фуги, как она это называет, калечит сама себя – отщипывает кусочки кожи и ест. Понимаю, говорит, что это какой-то пошлый спектакль, но поделать с собой ничего не могу. Отец Чейз показал этому американскому дружку нашей канадки, что делает Чейз. Его зовут Натан Мэт. Обычно пишет на медицинские темы.
Ромм помолчал, потом сказал:
– Надо бы тебе съездить в Торонто, проведать Чейз Ройфе. Оценишь ситуацию на месте. Любую помощь, если понадобится, мы окажем.
– Ага, – согласился Эрве. – Да, пожалуй, это произведет необходимый очистительный эффект. Моя поездка будет финансироваться из обычного источника?
Чтобы получить средства из фондов, выделяемых Вертегаалу на его разработки, требовалось совершить ряд сложных операций: сначала выписывалось платежное поручение для банка “Голомт” в Улан-Баторе – в тугриках, монгольской валюте, затем производились многочисленные переводы из одной валюты в другую, трансферты, пока наконец в банке
“Креди Агриколь” (бывшем спонсоре победителей “Тур де Франс”), в филиале на набережной Поля Думера, на коммерческом счету компании Trois Médecins Français (“Три французских доктора” (фр.)., принадлежавшей Эрве, не возникал депозит (в евро или долларах, в зависимости от обстоятельств) – нужно ведь было скрыть, что первоначально эти деньги были корейскими вонами.
Ромм в окошке скайпа открыл рот, хотел что-то сказать, но внезапно завис, замер, как компьютерная картинка, а потом осыпался дождем сверкающих пикселей. После многозначительной паузы окошко скайпа тоже схлопнулось, и на мгновение посреди вихревой туманности Андромеды, изображенной на стандартных обоях рабочего стола операционной системы Mac OS X (кодовое имя “Лев”), образовалась квадратная черная дыра. (В последнее время Эрве не устанавливал персональные обои – из соображений секретности; раньше на рабочем столе красовались фотографии симпатяги Colnago.) Тупо уставившийся в очередную черную дыру, возникшую во Вселенной, Эрве почувствовал себя младенцем, которому жестоко обрезали пуповину, и даже усомнился на мгновение, что говорил с настоящим Роммом Вертегаалом.

 

377

поделиться