Вы здесь

Употреблено

Consumed / Употреблено
Дэвид Кроненберг 
© 2014 by David Cronenberg Productions, Ltd. 
© ООО “Издательство АСТ”, 2015

Глава 3 

3
 
Доктор Мольнар договорился, чтоб поменяли билет, и Натан вылетал в Амстердам бизнес-классом. Но в комфортабельном зале ожидания “Дунай клаб” молодому человеку не
сиделось, он беспокойно слонялся по залам терминала 2A аэропорта Ферихедь с типичным стеклянно-стальным интерьером. В отличие от Наоми, которая, прибыв на место, тут же включала ноутбук и уже ничего вокруг не замечала, Натан в аэропортах любил наблюдать за людьми, но сегодня, в дождливый, холодный летний день, когда сумрак, кажется, вползал снаружи даже в здание аэропорта, Натан видел только Дуню, не сходившую с экрана его мыслей. Он брел, волоча за собой прицеп – красную сумку на колесиках, и слышал ужасающие, жестокие Дунины слова. Такое, призналась она, постоянно лезет ей в голову, но раньше, до Натана, не с кем было поделиться.
– Что я буду делать, когда ты уедешь? Кто еще меня захочет?
– Да во мне нет ничего особенного. Если я тебя захотел… Ты красавица. Любой мужчина будет твоим, стоит только тебе захотеть.
– Сейчас так много женщин болеет раком. Как ты думаешь, может, возникнет новая эстетика? Мода на онкобольных? Считается же, например, что употреблять героин – это
особый шик, существует эстетика наркоманов, которые тоже обречены. Представляешь, женщины будут обращаться к пластическим хирургам, чтобы сделать себе искусственные опухоли под подбородком и на шее. В подмышках. В паху. Эти припухлости ведь так сексуальны. Заодно эффект омоложения: коже на шее натянется – и никакого второго подбородка. Кто ж от такого откажется? Или, скажем, ювелирные украшения, пирсинг – титановые шарики в груди. Бэдээсэмщикам понравится.
Дунин голос все звучал у Натана в голове, и он вступил с ней в безмолвный диалог о здоровье и эволюции, о теории, согласно которой понятие красоты возникает не само по себе, но обусловлено тем, что человечество отмечает признаки, свидетельствующие о способности к деторождению, а следовательно, о молодости; об эгоистах-генах, использующих наши тела исключительно как устройства для воспроизведения самих себя; о том, что гены, отвечающие за предрасположенность к раку, в своем стремлении к бессмертию могут самым серьезным образом повлиять на восприятие концепций красоты, ранее считавшихся запретными; о том, что прежде понимание красоты люди связывали с отсутствием признаков болезни, близкой смерти, теперь же, словно по злому колдовству, все извратилось, и красота подчас лишь имитация юности, зрелости, здоровья, поэтому Дунины фантазии о новой эстетике, которая будет основываться на ее несчастье, теоретически могут… В действительности они не говорили об этом, и Наоми на его месте, вероятно, изложила бы свои соображения Дуне прямо сейчас в эсэмэске, электронном письме или мгновенном сообщении в характерном для Наоми формате – потоке полусознания, частенько подхватывавшем Натана на протяжении тех четырех лет, что они были вместе. Наоми никого не отпускала, а чтобы удержать, использовала свою уникальную и действенную методику – новые технологии плюс чары, Натан же, напротив, только рад был распрощаться с тобой, удалить тебя из списка друзей и оставить болтаться в виртуальном эфире. Наоми считала, что Натан жестоко обходится с друзьями, Натан полагал, что Наоми – маньячка, одержимая чувством собственности. А как же Дуня? Да, у них была близость, секс, но, кроме того, она – героиня его статьи, а его герои часто стремились поддерживать с ним связь, порой с болезненным, пугающим упорством силясь продлить этот исторический миг своей биографии; они не могли согласиться с тем, что их время закончилось, статья о загадочном, сенсационном заболевании опубликована и Натану пора навсегда исчезнуть из их жизни. Героев Наоми обычно казнили или сажали, и обратная связь, как это называлНатан, аккуратненько пресекалась. Дуня считала, что через несколько месяцев умрет, тогда, конечно, связь между ними тоже прекратится сама собой. В последний раз они беседовали в мрачной послеоперационной палате клиники Мольнара, после того как, согласно процедуре лечения, Дуню снова разрезали и под холодным голубым светом хирургической лампы, превращавшим ее плоть в силикон, а кровь – в пурпурный клейстер, удалили из груди множество маленьких опухолей. Натан сидел на том же
пластиковом стуле, Дуня теперь лежала на кровати у двери, а в палате было еще три пациента, которые, кряхтя, ворочались в своих постелях.
– Ты рад? – спросила Дуня. – Теперь у меня есть благодарная аудитория, и тебе легче будет уйти.
– Мольнар, похоже, уверен в успехе. Вот чему я рад, – ответил Натан.
Дуня рассмеялась.
– Мольнар имеет в виду лишь механическое удаление опухолей. Здесь он в самом деле добился успеха. Мольнар знает, что я долго не протяну, но это его уже не волнует.
– Неужели так тяжело настроиться на хорошее?
– Ах, Натан. Тяжело, когда ты становишься сентиментальным, обыкновенным. Ну зачем?
– Эй!
– Удачные фотографии получились? Шокируют? Мольнар повесит их у себя в ресторане, чтоб посетители не скучали, поедая гуляш? Хочешь каламбур? Гуляш – это неверный
муж…
– Понял, понял, – Натан терзался, конечно, и не мог улыбнуться. О чем они станут говорить, если Дуня поправится? О ее мечте – вернуться к изучению архитектуры в Люблянском университете и строить элитные дома на берегах Савы вместе с отцом? Ну разве это не сентиментально?
– Я правда сделал пару-тройку удачных снимков во время операции. Понравится ли тебе, не знаю, но пришлю по электронной почте, если хочешь.
Дуня взяла его за руки, притянула к себе. Натан попробовал наклониться вперед, не вставая, но стул был очень уж хлипким, гнулся, корчился, наконец выскочил из-под Натана,
и тот остался стоять, согнувшись, как жокей. Дуня снова засмеялась, Натан шагнул вперед и сел к ней на кровать, он пытался устроиться и так и сяк, только прогнувшаяся боковая планка металлического каркаса все равно впивалась ему в бедро.
– Тебя возбуждает, когда Золтан режет мне грудь? Я уговаривала его сделать только местную анестезию, и он почти согласился, но потом придумал какую-то отмазку.
Натану нравились случайные Дунины словечки из лексикона музыкантов-наркоманов шестидесятых, он все хотел спросить, у кого она обучалась английскому, но момент был
явно неподходящий.
– Дуня, я не садист. Не псих-бэдээсэмщик. Мне не доставляет никакого удовольствия наблюдать, как тебя режут.
Дуня молчала, не двигалась. Натановы уверения в том, что его сексуальные пристрастия нормальны, ей не понравились – тем самым он будто отверг ее и понимал это. Натан
тщательно подбирал слова, ступал по тонкому неверному льду.
– Когда ты выздоровеешь, совсем вылечишься, ты по-прежнему будешь мне казаться невероятно привлекательной. Красивой, сексуальной тебя делают не болезнь, не операции,
пойми. Большими изящными руками Дуня обхватила руки Натана, нежно стиснула их, потянула к себе, медленно покачала из стороны в сторону, словно надеясь таким образом договориться с ним, отправить через сжатые пальцы молчаливое послание прямо к его сердцу.
– Ах, Натан, Натан… Как ты мил, как очарователен. Только у меня есть генетический маркер, предопределивший, что моей опухоли суждено метастазировать, – так и вышло, она
повсюду в моем теле, в лимфоузлах. Ты трогаешь их, ласкаешь и знаешь, что это правда. Мне точно не выкарабкаться.
– Но Мольнар сказал…
– Мольнар – странный человек, чудак. Он хирург, то есть техник. Есть вещи, которые нельзя победить с помощью его аппаратуры, но Мольнар об этом и знать не хочет. Я вообще удивилась, когда очнулась и обнаружила у себя грудь. Думала, он увлечется и отрежет ее совсем. Почти разочаровалась, увидев, что все при мне и я почти цела. Мольнар направил меня в другую клинику, на сей раз в Люксембурге. Сомнительное предприятие, впрочем, Мольнар и сам сомнительный, но в голове у меня тоже есть маркер, который означает, что и туда мне суждено поехать и позволить им проделывать со мной всякое, пока не умру.
Натан лишь старался смотреть, не отрываясь, в беспокойные Дунины глаза и чувствовал себя обыкновенным сентиментальным человеком, не способным вымолвить ни слова.
Мог ли он заговорить с ней о классических концепциях искусства и, следовательно, красоты, основанных на гармонии, вступавших в противоречие с теориями современности, теориями времен постиндустриальной революции, постпсихоанализа, основанными на болезнях и расстройствах? Мог ли привести аргументы в пользу того, что эта новая, преображенная болезнью Дуня – авангардное воплощение женской красоты? Он не посмел, зато она посмела.
– А пока я жива, мне больше нечем соблазнять, кроме аромата смерти. Моего летального парфюма. И мне хочется, чтобы тебе он казался соблазнительным, понимаешь? Ведь
таково мое будущее, а я не хочу остаться одна. Так что я, может, попрошу тебя поговорить со следующим моим любовником. Подбодрить его, сказать, что можно войти в меня глубоко-глубоко и ничего не бояться. Или однажды ночью позвоню тебе и скажу: прилетай, я хочу, чтоб ты вошел в меня сзади и задушил. А почему нет? Зачем упускать такой случай?
Дуня замолчала. На протяжении всего разговора она отчаянно пыталась заглянуть Натану в глаза. И вдруг улыбнулась шокирующей доброй, нежной улыбкой.
– Ты приедешь, Натан? Приедешь, если я позвоню?
Натан направился к раздвижным стеклянным дверям зала ожидания “Дунай клаб” авиакомпании “Малев” и тут вспомнил, что недавно жаловался Наоми на свой телефон, а она
сказала: “Лучше убей меня сразу”. Приближаясь к стойке регистрации, Натан вообразил, как входит в Наоми сзади и душит ее. Ее руки связаны за спиной поясом от махрового гостиничного халата. Ее длинная шея целиком во власти его рук. Лицо Наоми искажено прекрасной и пугающей гримасой экстаза, рот приоткрыт, и воображаемый Натан знает: в последний раз они занимаются сексом, после этого секса уже ничего не может быть. У стойки крайне неприятная тетка в униформе самого казенного вида – на ней был даже надоевший красный галстук с узором из стилизованных крылышек разных цветов – объяснила Натану, что копия членской карточки и прочие сомнительные бумаги, врученные ему Мольнаром, недействительны и поэтому она не может допустить Натана в землю обетованную – зал ожидания “Дунай клаб”. Выкатываясь вместе с чемоданом из зала и направляясь к выходу на посадку, юноша только дивился, как по-мольнаровски безупречно все вышло.
 
В аэропорту Шарля де Голля шла масштабная реконструкция. Сначала Наоми брела, как ей показалось, несколько километров вдоль неработающих травалаторов, затем ей пришлось тащить чемодан на колесиках два пролета вверх по лестнице (маленький остекленный лифт предназначался absolument (Исключительно (фр.) для инвалидов), потом – через зал с брошенными в беспорядке ресторанными стульями (столов не наблюдалось), который обслуживал один только громадный покосившийся автомат с напитками, далее еще один пролет вниз по лестнице – и наконец она оказалась в толпе отъезжающих, стоявших, оцепенев, в коридоре, где некуда было присесть, неподалеку от выхода на посадку. А самое страшное, что достать и открыть ноутбук, не двинув кому-нибудь по голове, оказалось практически невозможно. Наоми извлекла из бокового кармана сумки “Блэкберри”. Натан пользовался айфоном, Наоми же, чтобы обмениваться сообщениями – а она делала это практически непрерывно, – предпочитала коммуникатор; она любила настоящие, выпуклые кнопки (к тому же невозможно набирать на айфоне, если у тебя приличные ногти), и мысль о возможном скором крахе империи “Блэкберри” приводила ее в ужас. Такова полная опасностей жизнь человека, одержимого современной электроникой.
Наоми завела Q10 и вдруг вспомнила, почувствовав резкий всплеск адреналина, что оставила значок из “Крийона” на столе у врача Селестины – так разволновалась, покидая ее
кабинет. И это было досадно, ведь воспоминание о провале у доктора Чинь и так подпортило оставшиеся полтора дня в Париже – Наоми ощущала незнакомый металлический привкус во рту, цвета окружающих предметов казались слишком яркими, словно перед приступом мигрени. Во время визита она не только не выяснила ничего полезного, но еще и с размаху врезалась в стену, обозначавшую границу ее интеллекта, по крайней мере ее просвещенности, и набила шишку.
Или она себя недооценивает? Значок “Крийона”, к примеру. Наоми представила, как доктор Чинь берет его со стола старинными хирургическими щипцами из серебра – такими
пользовались восточные медики, – а затем отправляет для исследований в свою любимую лабораторию контрразведки. Однако значок – отличный повод продолжить разговор с доктором Чинь, если бы только Наоми изобрела более эффективную тактику общения с ней. Или послать за значком Эрве, подучить, какие задать вопросы? Если они будут исходить от невинного мальчишки-француза, доктор, глядишь, и не станет осторожничать. Насколько близким сообщником можно сделать Эрве? Будто в ответ Q10 замигал – пришло сообщение по электронной почте. От Блумквиста.
“Доктор Чинь не очень-то лестно отозвалась о тебе, – писал Эрве. – Поспешила связаться со мной и предупредить, чтобы я держался от тебя подальше, ведь ты, ясное дело,
хочешь осквернить память дражайшей Селестины. Говорит, ты не показалась ей особенно умной, хотя, возможно, все дело в том, что ты американка, а еще ты используешь тактику сокрушительных ударов, как американцы во Вьетнаме. Я спросил, не согласится ли она позировать обнаженной для моей книги – помнишь, тебе понравилась эта идея? Она сказала, в ее культуре это запрещено. Мы очень мило поболтали о культурной ассимиляции и восточной чувственности. Но вряд ли она согласится”.
Пальцы Наоми запорхали.
“Очень жаль, что у доктора Чинь сложилось такое мнение обо мне. Она действительно припомнила войну во Вьетнаме?”
“Ага, попалась! Нет, это я выдумал. Но она сказала, что не доверяет тебе, и что ты нарочно оставила у нее в кабинете какой-то значок, и ей кажется, это своего рода метка или
даже некая форма присутствия. О чем она говорит, ты в курсе?”
“Ты в самом деле просил ее позировать голой?”
“Да. Тут я не соврал”.
“Это означает, что и она была любовницей Селестины?”
“Ага. Однажды мы делали это втроем. Как-нибудь расскажу. Весьма любопытно. Я вспоминал Карла Маркса”.
“У Аростеги вообще были знакомые, с которыми они не…”
Вышло солнце, в коридоре со стеклянными стенами стало невыносимо жарко, к тому же через толпу ожидающих то и дело протискивались сердитые пассажиры, шедшие за
своим багажом или на другой рейс, и всеобщая неприязнь усиливалась. Кто-то споткнулся о чемодан Наоми, толкнул ее плечом, да так сильно, что она почувствовала, какие твердые у незнакомца мускулы, какие массивные кости, – он сделал это будто нарочно, будто в наказание, Наоми охнула, отступила и случайно нажала “отправить”. В образовавшуюся брешь вклинились другие пассажиры, отрезали Наоми от ее чемодана. Она поспешно развернулась лицом к людскому потоку и пробилась обратно. А развернувшись, увидела павильон, где торговали электроникой, и, крепко ухватив чемодан за ручку, решительно направилась к этому оазису.
 
В углу комнаты, между шкафом с телевизором в нише и мини-баром, лежали вповалку нераспакованные сумки – три пары: два рюкзака, два двухколесных кофра для фототехники и два черных четырехколесных самсонайтовских чемоданчика, отделанных под карбон (Натан и Наоми мечтали о немецких Rimowa с ребристыми алюминиевыми корпусами – секси, но им пока не по карману). Дело было не в схожести вкусов, скорее их объединяла страсть к вещам, они покупали одно и то же, что было обусловлено диалектикой консьюмеризма. Так думала Наоми, и мысли ее блуждали, когда в номере 511 отеля “Хилтон” в амстердамском аэропорту Схипхол сосала член Натана, такой прелестный, идеально прямой, без дефектов – даже скучно, классический пенис, обрезанный по последней моде. Наоми вдруг поняла,
что мыслит марксистскими терминами, и удивилась, ведь она едва ли и слышала о Марксе и Das Kapital (“Капитал” (нем.), до тех пор, пока в том павильоне с электроникой в аэропорту не обнаружила три книжки Аростеги – дешевые издания на американском английском, отпечатанные наспех, чтобы извлечь выгоду из скандала с философами и людоедами. Но теперь Наоми чувствовала себя прирожденным экономистом-марксистом, будто в этих тоненьких книжках с привлекательным крупным шрифтом, которые так легко читались, обнаружила инструкцию к неведомой ей прежде области собственного мозга. Супруги Аростеги не писали о марксизме, но их концепция – без всякого сомнения, основательная, объяснявшая суть современного консьюмеризма и, как оказалось, самой Наоми, – опиралась на марксистскую терминологию.
Подходящих прямых рейсов не было, и вместо того чтобы переместиться из Парижа в Амстердам одним прыжком – за час с мелочью, Наоми предстояло лететь через Франк-
фурт и маяться в пути семь часов. Но, странное дело, времени Наоми не заметила – она не слонялась, как обычно, по магазинам электроники, разбросанным тут и там в аэропорту, походившем на огромную ресторанную кухню, где все было из нержавейки, в перерывах не залипала в точках доступа к вайфаю, а села в кресле у выхода на посадку и, продолжая погружение, начатое в самолете из Парижа, окунулась в глубокое таинственное море Аростеги – теплые воды, вскормившие коралловый риф, населенный презанятными экзотическими существами. В Амстердам Наоми вылетела пылкой, оголтелой аростегианкой.
И теперь три эти книги – “Научно-фантастические деньги”, “Апокалиптический консьюмеризм: руководство для пользователя” и “Расчленение рабочей силы: марксистский
хоррор” – невинно лежали на полированном столе у окна, а Натан тем временем неожиданно и, прямо скажем, беспардонно кончил, наполнив рот Наоми горьковатой вязкой спермой. А все ее груди, точнее, две пары грудей – Наоми и Дунины, наложившиеся друг на друга, – эта картинка бродила в голове у Натана, и теперь посредством пениса он залил ее в горячий, недоуменный рот Наоми. Или так показалось Натану, которому передалась рассеянность подруги, вызванная сменой часовых поясов, – Наоми сосала, груди ее красиво покачивались, Натан смотрел на них, и ему вдруг мерещились Дунины, большие, истерзанные, а к этой мешанине добавлялись распухшие подмышечные лимфоузлы – шесть грудей? Он сложил руки под головой и даже не дотрагивался до грудей Наоми. Именно поэтому – из-за расстояния – возникала галлюцинация и образ раздваивался, именно поэтому он не смог сдержаться. Или он сделал это нарочно? Решил проучить Наоми и поступил как собачка, которую хозяйка закрыла в кухне, а сама надолго ушла? Наоми глотала, только если была очень пьяна. И конечно, у нее имелся веский аргумент. Ведь когда сперма стекает с ее губ, тянется ниткой к его члену, зарослям на лобке – это совсем как в порнофильмах. Но на сей раз Наоми проглотила. Не то чтобы не спохватилась вовремя, скорее растерялась – Натан так вероломно нарушил заведенный порядок, а ведь они обо всем договаривались заранее, и прежде чем обхватить губами его член, Наоми всегда желала знать, будет ли это только любовная прелюдия, или она должна довести дело до конца. Наоми не любила сюрпризов в постели. Она не прочь была похулиганить, но хотела ясности.
Поэтому Натан очень удивился, когда Наоми, с отсутствующим видом вытирая губы тыльной стороной ладони, спросила:
– Тан, как ты считаешь, есть связь между Марксом и преступлением?
Она не упрекнула его и назвала так по-детски – Тан, а значит, мыслями была где-то далеко и думала вовсе не о сексе.
– Даже не знаю, Оми. Вопрос обширный. Ты что же, изучала Маркса? Впервые, я полагаю?
Наоми распласталась на спине, придавленная грандиозностью затронутой темы. Раз- воды штукатурки на потолке закручивались водоворотами. И в голове у нее была такая же
мешанина.
– Я изучала Аростеги.
– Они марксисты?
– Читала их и поняла, какая я необразованная – страшно подумать! Расстроилась, даже голова разболелась. Я в их книгах без интернета разобраться не могу. Но они просто опьяняют. Не пойму, кто они такие – Аростеги. Были. Потому что она мертвее мертвого. И разрезана на кусочки.
Наоми сложила ладони перед глазами – закрылась от гнетущего потолка.
– Оми, Тан.
Натан небрежно вытирал член попавшимся под руку краем простыни – Наоми заставляла себя считать эту его привычку очаровательной. Такое поведение, наверное, и
называется пассивно-агрессивным? Может, когда она глотает, он так не делает? Наоми не помнила.
– Мы с тобой, – сказал Натан. – Оми Тан. Похоже на имя вьетнамского гинеколога.
Не убирая рук от лица, Наоми покачала головой.
– Так странно, что ты это сказал. Очень странно.
– Почему же?
– Потому что я действительно познакомилась с вьетнамкой-гинекологом. Ну, или почти гинекологом.
Наоми опустила руки, повернулась лицом к Натану. Губы ее еще блестели.
– С личным врачом Селестины – доктором Фан Чинь. Влагалище своей пациентки она изучила очень хорошо.
– Это она марксистка? И преступница?
– Доктор Чинь? Нет, я думала об Аристиде, когда тебя спрашивала.
– Он марксист и преступник?
Наоми встала с кровати, присела на корточки возле своего чемодана, расстегнула молнию, принялась копаться в его внутренностях. Несколько капель вязкой жидкости вытекло
из нее на ковер.
– Скорее так: марксист и поэтому преступник. Понимаешь, его – их тексты – это что-то сумасшедшее, читаю и чувствую себя мудрой, проницательной, а ты знаешь, как легко меня соблазнить интеллектом, – сам этим воспользовался тогда, в первый раз, чтобы уложить в постель.
Наоми снова плюхнулась на кровать. В руках у нее был серебристо-белый айфон 5s.
– Хочу твой конец сфотографировать.
Натан уставился на нее, не веря своим ушам.
– Таскаешься по всему миру с сумкой, упакованной по последнему слову фототехники, и собралась снимать мое достоинство на мобильник? А откуда у тебя айфон?
– Из Шарля де Голля. Я ведь всегда хотела разоружиться, ты и сам это отмечал, и вот закономерный итог. Заброшу чемодан с фотоаппаратом и всякой всячиной подальше и
буду путешествовать только с этой штукой. Даже HD-видео можно снимать. И монтировать прямо на телефоне, в самолете например. Фокус наводится касанием. Двойная светодиодная вспышка. Биометрическая защита. И макро отличное. Смотри.
Она устремилась к его паху, поднесла телефон к головке члена и принялась снимать; телефон издавал восхитительные звуки – клацанье затвора, и Натан вспомнил об австра-
лийском лирохвосте, который имитирует щелчки фотоаппарата (папарацци ведь и по лесам ходят), чтобы привлечь самку. А может, не такой уж он безобидный, этот айфон? Вдруг это существо, выращенное из стволовых клеток, способное к трансформации, насмешка над Натаном и его настоящим фотоаппаратом с настоящим, материальным затвором, чей звук невозможно отключить? И в перспективе этот организм, который может бесконечно видоизменяться, заменит все остальные устройства на земле – пульты дистанционного управления, таймеры, ключи зажигания, колки для гитар, GPS-модули, люксметры, спиртовые уровни и что там еще?
– А теперь mit Blitzlicht (Со вспышкой (нем.).
Светодиоды на задней глянцевой панели айфона вспыхнули, окатив кончик его пениса потоком холодного голубого света цветовой температуры 5400 кельвинов. Ничего не почув
ствовав, Натан даже удивился. Наоми поднесла телефон к его лицу.
– Видишь, если снимать макро, вспышка не такая яркая. Отличная экспозиция, естественная цветопередача, и хозяйство твое вроде бы не оторвало.
Теперь она сама посмотрела на снимок и, восхищенная его безжалостной четкостью, яркостью, поцеловала экран, оставив на нем следы спермы. Товарный фетишизм чистой воды.
Натан перевернулся, лег на Наоми сверху, стал рассматривать фотографии поверх ее плеча. Ему вспомнился снимок с галапагосскими игуанами, совокупляющимися на залитом
солнцем камне. Наоми указательным пальцем листала фотографии туда-сюда, но ноготок ее не постукивал привычно по экранчику, – со вспышкой и без, макро, микро – как она успела столько нащелкать? И даже несколько общих планов – с мошонкой.
– Не по себе мне от этого, Оми. Какой-то экзистенциальный дискомфорт.
Она принялась обрабатывать снимки – “состаривать”: вот так симпатично выглядел бы его член, снятый “Инстаматиком” в шестидесятые, а вот так – “Полароидом” в восьмидесятые.
– Красиво говоришь, Натан. А что тебе не нравится? По-моему, чудесно. И, кстати, можешь забирать свой распрекрасный макрообъектив. Мне он больше не понадобится.
– Это самое страшное, что я от тебя слышал.
Он уткнулся Наоми в шею, зарылся носом в ее волосы, засопел жалобно, горестно. И обратился к ее пряному затылку.
– А дальше ты скажешь: можешь забирать свой распрекрасный член, мне он больше не понадобится.
Наоми бросила телефон на подушку, перевернулась на спину, не вылезая из-под Натана, теперь они были лицом к лицу. На этот раз в его памяти промелькнул кадр из
французского фильма пятидесятых, где двое совокупляются на пляже в Сан-Тропе.
– Беспокойный ты какой-то. А беспокоиться не о чем.
– Ты говоришь по-немецки. С каких это пор?
– С тех пор как прочитала Аростеги.
– Почему не по-французски?
– Маркс был немцем. Das Kapital. Они его цитируют. Переводят.
Blitzlicht – это тоже из Маркса? Он увлекался фотосъемкой?
– Он был разносторонним человеком. Латеральным мыслителем.
– Маркс, значит, заставил твоего француза убить и съесть свою жену.
– Ну не заставил, может быть. Побудил. Вдохновил. Так я поняла из книг.
– А, это другое дело. Читаешь ты, прямо скажем, нечасто. Книги, я имею в виду.
Наоми попробовала сбросить его, но Натан обмяк, сделался тяжелым, как та игуана.
Наоми приходилось дышать с ним в унисон.
– А где твой “Блэкберри”?
– Мне трудно дышать.
– Мне тоже. Так где?
Наоми взяла Натана за волосы, потянула, и он скатился с нее.
– А я сам тебе скажу – теперь у тебя появилась новая экзотическая игрушка, и ты забыла свой коммуникатор, служивший тебе верой и правдой, своего старого друга, почти любовника, на котором можно было набирать с длинными ногтями. – Натан накинулся на левую руку Наоми, растопырил ей пальцы, принялся поглаживать кончики обрезанных ногтей. – И ногти, с тех пор как мы знакомы, ты впервые обрезала, и вовсе не ради “Последнего танго в Схипхоле”. А чтоб заниматься сенсорным сексом с айфоном. – Он отбросил ее руку, и Наоми от греха подальше спрятала ее себе под бедро. – И насчет того, чтоб отказаться от “Никона”, ты тоже не шутишь. А мы ведь только этот бренд признавали – не “Сони”, не “Кэнон”, это был наш вызов, наш знак профессионализма, наш фетиш. А теперь ты променяла его на модный, попсовый айфон с камерой восемь мегапикселей, эффектом желе, без отражения вспышки. Ты и меня бросишь, улетишь в Токио, свяжешься с этим философом, французским
греком, а он потом убьет тебя, отрежет твои груди и съест. И снимет твой труп на твой айфон.
– Ну и гадость! Надо же такое сказать! – Наоми лягнула его двумя ногами, как лежащая на спине кошка. – Никогда еще ты не был таким злым.
Она спрыгнула с кровати, схватила айфон с подушки и принялась один за другим удалять фотопортреты пениса, яростно ударяя подушечкой пальца с коротко обрезанным
ногтем по значку корзины и напевая: “Член Натана: стереть, стереть, стереть…”
 
Но член, само собой, так просто не сотрешь, и Натанов в скором времени уютно устроился внутри Наоми. Однажды, открыв то, что позже назовет тематическим сексом, Натан
приятно удивился. Фантастическое, головокружительное ощущение – все равно что заниматься любовью в небезызвестном тематическом номере одного из лас-вегасских отелей (по крайней мере, думая об этом легендарном месте, молодой человек воображал нечто подобное), – а впервые Натан испытал его после просмотра “Мятежа на «Баунти»” (с Брандо), он спал тогда с Шейлой Дамс – темноволосая, темноглазая девушка смотрелась весьма органично в комнате с таитянским колоритом: плеск волн, барабаны, пахнущие мускусом груди,прилипшая к бедрам трава… С Шейлой он будто погружался под воду – было так жарко, так влажно, дул бриз, стучали барабаны, и впервые на своих обнаженных ягодицах чувствовал Натан дыхание Востока. А потом девушка вскочила, пошла в ванную пописать и, наверное, подмыться, как они делали тогда, вернулась сияющая и сказала: на мгновение мне показалось, что ты – Брандо, что на тебе белые бриджи и туфли с пряжками и мы под водой. С Наоми ничего подобного Натану переживать не доводилось. Похоже, от него она впервые услышала о тематическом сексе. Зато ей известна другая разновидность безумного секса, призналась Наоми, имея в виду свои ссоры с матерью и сестрой, когда страсти накалялись до того, что участники испытывали нечто похожее на оргазм. Натан не мог в это поверить, но Наоми клялась: так оно и было. Может, о своих темах она просто молчит? Спит с ним, а представляет себе, скажем, секс со знаменитостью, какой-нибудь юной рок-звездой мужского или женского пола, и не признается в этом? Иногда забавы ради Наоми пыталась угадать, какой сюжет на этот раз вообразил Натан, но тот обычно стремился замять разговор, уйти от ответа, утаить, Наоми ведь тоже считала некоторые свои эротические переживания делом сугубо личным, а Натана это бесило, ему хотелось вторгнуться в каждый закоулок
ее души и тела, осквернить его, завладеть им, присвоить. На этот раз темой была, конечно, Дуня – Дуня, хирургия, увечье как нечто возбуждающее, – и Натан вовсе не желал, чтобы ее угадывали, тем более наложение образов Наоми и Дуни его смутило, уж слишком специфический получился эффект. Итак, Натан вообразил себя хирургом-венгром, который вживляет в груди Наоми радиоактивные гранулы – держит их зубами и вталкивает, вжимает в ее плоть. Затем вместо ее грудей появились Дунины, а вместо самой Наоми – причудливая смесь Наоми, Дуни и некой третьей – может, Шейлы, из далекого прошлого заявлявшей о своих правах, – а он, к собственному ужасу, превратился в Аростеги; Натан слушал Наоми, читал в интернете, просматривал (для начала убедившись в том, что ресурс безопасен) фотографии, которые смотреть не хотелось совсем, ведь они будто приклеиваются к черепной коробке изнутри и разъедают мозг, – и сформировал образ этого человека. А еще Натан обнаружил сайт poundofflesh.com, посвященный поеданию молочных желез. Теперь Натан-Аростеги отгрызал грудь Наоми от грудной клетки, рвал ее зубами и кончил так бурно, что даже сам испугался.
Наоми оттолкнула его.
– Что за черт?! Ты меня укусил! – Она приподняла левую грудь и разглядывала следы зубов на нижней ее стороне. – Это ж надо! Просто не верится…
– Это не я. Это Аростеги.
Наоми отмахнулась: что, мол, за ерунда?
– Тематический секс. Знаю, ты этого не понимаешь.
– Не понимаю. У меня не бывает эротических фантазий.
– Тема – это не совсем фантазия…
И вот он уже держит в руках “Никон D300s”, а Наоми позирует обнаженной. Ноги девушки ниже колен Натан обмотал простыней, так что видны были только бедра.
 
– Ну-ка, попробуй угадать, – предложил Натан, прячась от нее за фотоаппаратом. –
Если я готовлю презентацию статьи, а ты – одна из моих героинь, о чем я собираюсь писать?
– М-м-м… Ты накрыл мне ноги простыней…
– Не просто накрыл.
– Ты их… спрятал.
– Не просто спрятал.
“Никон” дал короткую трескучую очередь – Натан расставил точки и многоточия.
Глаза Наоми расширились от удивления.
– Ты их ампутировал.
– Ага.
Наоми поерзала, поправила простыню.
– Ты имеешь в виду ту самую болезнь, когда человек хочет удалить какую-нибудь часть своего тела, потому что она вроде как лишняя?
– И ищет повсюду врача, который согласится отрезать вполне здоровую руку или ногу. Или и руку, и ногу.
– А в противном случае сам отпиливает пилой или отстреливает из дробовика. Да-да. Как это называется?
– Апотемнофилия.
– Точно. Больше известная как дисморфофобия.
– А в качестве психотерапии – ампутация.
– Нарушение целостности восприятия тела, биоэтический вывих. Аппетитно.
– Кстати, об этике, – Натан с фотоаппаратом в руках подошел к ней совсем близко. – По-моему, у меня приступ акротомофилии. Что делать?
Наоми смущенно хмыкнула.
– Я только “филию” поняла.
– Сексуальное влечение к людям с ампутированными конечностями.
Натан принялся тереться носом о ее бедро.
Наоми сдернула простыню, села.
– Мурашки по коже от твоих шуточек. – Она протянула руку. – Отдай фотик.
– Ой-ой-ой!
– Медицина – твоя прерогатива, а меня уволь. Я занимаюсь преступлениями. Это не такое грязное дело.
– Порой одно от другого отделить сложно. Я думал, свой фотоаппарат ты мне отдашь.
Ты ведь, кажется, собралась обходиться айфоном. А у меня будет запасной.
Наоми шлепнула его протянутой рукой, и Натан отдал ей “Никон”. Она немедленно принялась удалять снимки.
– По-моему, ты только что пустила коту под хвост мою презентацию. Вот это настоящее преступление.
Наоми спрыгнула с кровати, стала запихивать “Никон” обратно в сумку. Сидя к Натану спиной, она разговаривала со стенкой.
– Слушай, ты ведь собирался в Женеву на эту… как ее? Всемирную конференцию по женскому обрезанию? По-моему, это гораздо интереснее ампутантов. В свое время об этом
много писали, потом интерес резко остыл. Медицинские сенсации так быстро сходят на нет… Но практика женского обрезания, мне кажется, все равно тема острая.
– Что ж, спасибо за поддержку. Я думал, апотемнофилия как раз будет плавным переходом к этой теме. Ну да ладно. Женева и обрезание отменяются. Пока не закончу материал с венграми, уезжать из Европы рано – вдруг я что-то упустил, поэтому пока останусь здесь, в отеле. Так и напишу своему агенту, а еще – я ведь парень нескромный – попрошу выбить мне в “Нью-Йоркере”…
– Твой агент по-прежнему Ланс?
– Точно, старина Ланс. А потом, наверное, поеду домой, в Нью-Йорк. Туда, где тебя не бывает.
– Не люблю.
– Что, “Нью-Йоркер”?
– Прощаться с тобой не люблю. – Наоми сидела на полу, играла со своим айфоном, попрежнему не глядя на Натана.
Он встал, прислонился к подоконнику.
– Однако же оставляешь меня в очередном номере очередного отеля.
Наоми взглянула на Натана и вздрогнула от неожиданности, будто вместо него обнаружила на подоконнике экзотическую птицу. Используя функцию расширенного
динамического диапазона, Наоми сняла Натана айфоном без вспышки на фоне светлого окна.
– Бросаю тебя несчастного и возвращаюсь в Париж.
 
В одиночестве Натан дожевывал заказанный в номер ужин. На сайте mediascandals.com он обнаружил страничку, посвященную доктору Золтану Мольнару. Завибрировал айфон,
Натан взял трубку.
– Натан, слушаю.
И услышал в ответ слабый женский голос:
– Натан?
– Да.
– Это Дуня.
– Дуня? Где ты?
– Дома. В дебрях Словении. Припоминаешь?
– Да-да.
Неловкая пауза. Дуня говорила так тихо, что он забеспокоился.
– Ты нормально себя чувствуешь?
Она судорожно вздохнула, и Натан понял: прежде чем позвонить ему, Дуня плакала.
– Натан, я, похоже, тебя заразила. Прости меня.
– Заразила? В прямом смысле?
– Болезнью Ройфе. Мне только что Мольнар звонил. Делал какие-то анализы и совер- шенно случайно обнаружил…
Тут ее голос прервался и будто завис, бесплотный, в воздухе.
Почти не раздумывая, вернее, совершая сложное мыслительное действие – обращаясь к памяти и обрабатывая полученную информацию, Натан забил в Google “болезнь Ройфе” и мигом подгрузил в разговор нужные сведения. Его пальцы порхали и скользили по экрану.
– Ройфе? – Натан успел кое-что прочитать в Сети и заговорил увереннее. – Случаев этой болезни не отмечалось с 1968-го.
Дуня говорила ровно, тоном, непререкаемым, как сама логика.
– Я долго принимала иммунодепрессанты, и у меня она есть. А теперь и у тебя. Видимо.
– Но тебя ведь облучали.
– От Ройфе это не помогает.
– Да, – сказал Натан. – Вижу.
– Видишь? Где, на компьютере? В интернете?
Фото доктора Барри Ройфе на обложке журнала “Тайм”, май 1968-го. Долговязый, застенчивый – вылитый Джимми Стюарт, только в очках. Желтые буквы кричали: “Доктор Барри Ройфе: секс и болезнь”. Теперь Дуня всхлипывала громко, певуче, эти всхлипы, подумалось Натану, похожи на маленькие шары. А потом на мгновение ему показалось,
что всхлипывает сам доктор Ройфе – вместо чудаковатой извиняющейся улыбочки лицо его исказила горестная, пристыженная гримаса.
– Интересно, что с ним стало? – пробормотал Натан.
– С кем? – дрожащим голосом спросила Дуня.
– С Ройфе. С доктором Барри Ройфе.
Натан отправился в туалет. Писать было больно. Натан морщился и приговаривал:
– Больно-то как, мать твою! Что я тебе сделал, Барри?
Моча сочилась тоненькой неуверенной струйкой, затем иссякла и только печально капала. Натан сердито стряхнул, потянулся к своему несессеру. Достал большую лупу в
оправе из светодиодов на батарейках, включил подсветку, шлепнул член на край раковины и принялся изучать головку. Вспомнилось нехорошее слово “нагноение”.
– Вот зараза!
Вернувшись в зал ожидания аэропорта Схипхол, Натан сидел угрюмый, с закрытым ноутбуком на коленях, среди пассажиров, которые, уткнувшись в свои компьютеры, дело-
вито что-то читали и просматривали. Материал о венграх, словенцах, о Дуне он не закончил.
В номере Натан вдруг почувствовал себя как в инфекционной палате, карантинной зоне, где бушует эпидемия, и поспешил оттуда убраться. Телефон издал лягушачью трель: звонила Наоми. Поменять бы ее рингтон – надо обсудить это. Кваканье вымирающей лягушки – зловеще, символично, в общем, нехорошо. Натан провел пальцем по экрану.
– Алло, привет. Слушаю тебя.
– Судя по звукам, ты в аэропорту.
– Ага. Рано выписался. Ты дома?
– В “Крийоне”. То есть вообще-то от дома довольно далеко. Но здесь уютнее.
– Охотно верю. У тебя встревоженный голос.
На экране ноутбука Наоми под заголовком “Снимки с места убийства Аростеги” расположились в ряд жуткие черно-белые снимки разделанного туловища Селестины – одной
груди нет, одной ягодицы, под пупком вырезана часть живота. Все тело в крохотных ранках.
– Опять я в своем номере, опять одна и, честно говоря, пребываю в шоке.
Натан удивился – Наоми заговорила об одиночестве, чего вообще-то никогда не делала. С интернетом, соцсетями, телефоном, фотоаппаратом, диктофоном она, кажется, никогда не чувствовала себя одинокой.
– Да? Это почему же?
– Смотрю фотографии с места убийства Селестины Аростеги. Просто жуть. Неужели
он мог это сделать? Не верится. Такой приятный человек, хотя… кто его знает. Все может
быть. Ужас. Кину тебе ссылку.
– Может, не надо?
Подошла мулатка-уборщица с тележкой, собрала пустые бутылки, пластиковые чашки, коробки, брошенные газеты, а заодно прихватила стаканчик с остатками капучино, который
Натан намеревался допить.
– Нет настроения на это смотреть.
Наоми встала со стула, крутнулась на пятках, упала на кровать. Забралась под одеяло прямо в одежде и обуви.
– Тан, мне нужен твой совет. Ты должен посмотреть. Я не могу одна с этим жить. Он ее ел, понимаешь? По кусочкам. Я, конечно, и раньше об этом знала, но теперь увидела своими глазами.
Натан поднял крышку своего “Мак Эйра” третьего поколения – без слота для карты памяти SD. Он достался ему по наследству от Наоми, которой слот был необходим, чтобы
перетаскивать фотографии, ведь теперь эти карты везде и всюду, даже в профессиональных фотоаппаратах. Натан не мог заставить себя нажать кнопку включения.
– Я так сокрушительно одинок, потому что тебя нет, или это режет меня тупым ножом экзистенциальная тоска?
– Просто у тебя аллергия на аэропорты.
– Может, и так.
– Это ты по мне скучаешь, милый. Поэтому не отлынивай. Погрусти вволю.
– Я и грущу.
– Скоро вернешься домой, в нашу квартиру, там тебе будет уютно, – утешила Наоми.
Натан заметил, что другие пассажиры поглядывают на него. Непременно нужно подслушивать?
– Я не еду в Нью-Йорк. Лечу в Канаду, в Торонто. Маршрут изменился.
Лежа под одеялом, Наоми ощутила острый приступ… чего же? Тревоги в разлуке с любимым? Вероятно, в ее гнезде слишком много свободного места. Наоми выскользнула из
постели, принялась собирать по комнате многочисленные девайсы и сваливать их на одеяло.
– Но ты еще не вылетел. Как мог измениться маршрут?
– Я сам его изменил. Подробности и мой адрес в Канаде сообщу по электронной почте.
Наоми прыгнула обратно под одеяло, гнездо было восстановлено – крепостные стены, рвы, подъемные мосты…
– А что случилось? Почему Торонто? Едешь в больницу “Саннибрук”?
Натан сбавил громкость. В его мозгу неуклонно, как болезнь Альцгеймера, разрасталась паранойя. Так бывало всегда – Натан нащупывал гениальную идею новой статьи, и его
пробирал озноб.
– Помнишь про болезнь Ройфе?
– Конечно. От нее еще Уэйн Пардо умер. Но с ней ведь, кажется, покончено? Ее истребили. Образцы запаяли в металлические контейнеры, поместили в лабораторию. А после
этого, насколько я помню, pas grand-chose (Ничего не было (фр.).
– В том смысле, чтоб болезнь распространялась, действительно pas grand-chose. Но истребить ее тоже не истребили.
– А что, у тебя есть интересная точка зрения на это дело?
Натан судорожно вдохнул – не смог сдержаться, но Наоми ничего не заметила.
– Убедительная, скажем так. Убедительная точка зрения.
Теперь Наоми – на сей раз на “Эйре”, не стареньком “Макбуке Про” – листала те же страницы, что и Натан, рассматривала торонтский дом Ройфе в Google Street View.
Свежеотстроенное фальшивое шато, псевдовикторианская безвкусица худшего сорта. М-да… А чего вы, собственно, хотели? От старого доктора, канадского еврея, у которого водятся деньжата?
Улица, правда, симпатичная, зеленая.
– Ройфе там? В Торонто? И ты хочешь с ним встретиться.
Натан слышал в трубку стрекот клавиатуры, но, чувствуя за собой вину, в которой не мог признаться, хотел похвалить Наоми.
– Для человека, не интересующегося медициной, совсем неплохо. Ну-ка, может, ты и имя Ройфе знаешь?
– С пальчиками или без?
“Пальчики” – это было их словечко, и означало оно – вместо мозгов и памяти использовать Google Search.
– Про имя я поздновато спросил.
– Смотрю на фотографию Барри, – сказала Наоми. – Ну просто Джимми Стюарт в образе раввина. Вспоминаю синагогу “Холи блоссом” и еще кое-что из моего торонтского
прошлого. А ты знаешь, как звали Альцгеймера? Без пальчиков.
– Конечно, знаю. Алоис. А ты знала, что Крейтцфельдт был помощником Альцгеймера? Крейтцфельдт из дуэта Крейтцфельдт – Якоб? Коровье бешенство, помнишь? Что-то
вроде того?
– Ну да, я совсем забыла, чем ты занимаешься.
Натан сочинял на ходу будущую статью и все, что приходило ему в голову, проговаривал Наоми, как самому близкому человеку, – так он делал всегда, вот только понимала ли
она почему? Натан нагнулся, наклонил голову чуть не к самому полу, чтобы никто из пассажиров не смог прочесть слов по губам.
– Если этому Барри Ройфе свезет открыть еще какой-нибудь сенсационный недуг, что будет? Его назовут Ройфе-2?
– Хорошенькое везение.
Наоми отвлеклась, левой рукой набирала на айпаде, правой – на клавиатуре “Эйра”, то читала интернет, то просматривала сыпавшиеся в айфон прелюбопытные эсэмэски.
Самая любопытная: “Привет из Токио, Наоми. Вот электронный адрес, который ты просила: matsuda@j.u-tokyo.ac.jp. Перезвони”. На аватаре в пузырьке с сообщением было фото симпатичной молодой японки в антикварной картинной раме, на нижней рейке – трехмерная латунная табличка с надписью “Ваша Юки”.
Натан и сам отвлекся, вступив в воображаемый диалог с доктором Ройфе: “Если ваши исследования социально значимы, вам ведь должны выделять гранты, не так ли, доктор?”
– Это и есть твоя задумка? “Ройфе-2: возвращение”?
Вообще-то Наоми не была жесткой – только если защищалась, но, поглощенная интернетом, могла по рассеянности сказать что-нибудь обидное. Однако Натан уже не ее убеждал, а Ройфе.
– Но это же отличная задумка! Столько всего можно затронуть – славу врача и все, что ей сопутствует, систему выдачи грантов на медицинские исследования, ограничение
свободы вероисповедания и так далее. Каково это, когда твое имя становится названием всем известной болезни и пугает больше, чем тот же Крейтцфельдт? Какому человеку нужна подобная слава? И расстроится ли он, когда найдут лекарство и его имя исчезнет с передовиц?
– Что ж, и правда может сработать. Думаешь, правда будет сенсация? Уже нашел, куда пристроить?
– Нет, это специальный материал. Сделаю за свой счет. Но тянет на “Нью-Йоркер”, а?
В “Медицинскую хронику”?
– Тебя послушать, так всем твоим статьям только там и место.
– На сей раз будет нечто особенное.
– Будоражит тебя эта тема.
– Точно. Еще как.
Вдохновившись сообщением Юки, Наоми бросила Ройфе и откопала еще несколько сомнительных сайтов, посвященных убийству Аростеги, кишевших вирусами и ложными
ссылками на русские и китайские ресурсы. Сами интернет-страницы были будто заражены смертельно опасной болезнью, но это казалось правильным, даже как-то успокаивало.
Айпад Наоми (она прозвала его Чумазый), будто бы считав ее мысли через кончики пальцев, которыми она прикасалась к сенсорному экрану, выбросил крупный план отрезанной
головы Селестины – она лежала в маленьком холодильнике на кухне Аростеги.
– Господи, – простонала Наоми. – Боже. Наткнулась на еще одну жуткую страничку с Аростеги. По-моему, снимал убийца. Судмедэкспертов в кадре нет. Кто же это запостил?
Кину тебе ссылку.
Натан встал, потянулся. По залу ожидания прокатился голос диспетчера – объявляли посадку. Рейс был не его, но Натан нарочно отнял трубку от уха, чтобы динамики телефона
поймали металлический, искаженный помехами голос – для правдоподобия. От этих болезненных разговоров и ему уже стало не по себе.
– Взгляну, как долечу до Торонто. Пора, мой рейс объявили. Не раскисай. Я тебя обожаю.
– Je t’adore aussi (И я тебя (фр.)
Наоми нажала красную кнопку “завершить звонок” и немедленно перенеслась обратно в квартиру Аростеги.
381

поделиться