Вы здесь

Роман

РОМАН 
© Владимир Сорокин,
1985-1989
Москва, СССР 
Часть вторая 
IV - V 
 
 
IV
 
Лежа навзничь на широких, мягко устеленных шкурами санях, Роман несся через ночной лес. Темные деревья проплывали мимо, верхушками своими то скрывая, то открывая яркое звездное небо. Было свежо, пахло свежеструганым деревом, по-видимому от саней. Роман приподнялся на локте и увидел, что в сани впряжена лошадь, потная спина которой серебрилась под лунным светом.
 
«А где же возница?» — подумалось Роману. Он заворочался и сел.
 
Сани неслись глухим лесом, удивительно легко скользя по обрызганной росой траве, тихо шелестевшей под ними. Лошадь уверенно объезжала деревья, словно давно уже зная эту неезженую дорогу.
 
«Куда она меня везет?» — мысленно спрашивал Роман, пытаясь узнать проплывающий мимо лес.
 
Но места были неузнаваемы. Вскоре лес расступился, и лошадь понесла сани по просторному лугу, серебристо-белому от яркого света луны.
 
«Какая красота!» — восхищался Роман, оглядываясь кругом.
 
Вдруг лошадь фыркнула и понеслась галопом. Ночной воздух засвистел у Романа в ушах.
 
«С чего бы это она? — подумал Роман. — Так и разбиться можно».
 
Он стал искать вожжи в передке саней, но их не было.
 
— Тпппрууу! — крикнул Роман, но лошадь неслась изо всех сил. Роман оглянулся назад и обмер: сотни зеленых парных огоньков двигались в темноте следом за ними. Это были волки. Лошадь неслась, не разбирая дороги, но сани по-прежнему легко скользили по земле.
 
Волки приближались. Роман уже мог различить их темные фигуры; слышалось хриплое дыхание зверей.
 
Роман стал погонять лошадь, крича изо всей мочи. Но вдруг он заметил, что в сани впряжен скелет лошади, с каждым шагом замедляющий свой бег. Сани остановились на залитой луной поляне. Роман с ужасом заметил, что волки расположились по краю поляны и немо замерли, посверкивая глазами. Ни жив ни мёртв, Роман сидел в санях. Скелет неподвижно стоял в конской сбруе. Посередине поляны на куче белых грибов лежал, высунув язык и глядя на Романа, убитый им волк. В шее его торчала рукоятка ножа.
 
Вдруг он поднялся. Зеленые глаза его налились кровью и стали светиться все ярче и ярче, слепя Романа. Он закрыл лицо руками, но свет волчьих глаз был настолько силен, что пронизывал плоть рук, веки и слепил, слепил. Роман уткнулся лицом в медвежью шкуру, но и там нельзя было спрятаться от испепеляющих волчьих глаз.
 
— Господи, помоги! — закричал он и проснулся.
 
Он лежал на просторной кровати в небольшой, но аккуратно прибранной комнате. Солнце, по-видимому, только что вставшее, светило в окно, слепя Романа.
 
Машинально прикрыв глаза правой рукой, он обнаружил, что рука перебинтована. Перебинтован был и локоть левой руки. Роман потрогал локоть. Рука не болела.
 
— Так, значит, то был не сон, — улыбнулся он, сел в кровати и стал разглядывать незнакомую комнату.
 
По зеленому верху яблони, виднеющемуся в окне, можно было догадаться, что комната находится на втором этаже. Стены и потолок были обшиты гладко струганными досками, приятный запах сосны стоял в комнате. Прямо у изголовья кровати на низком столике стояли кувшин с водой, пузырьки и склянки с лекарствами, лежало полотенце. Чуть поодаль располагались две этажерки с книгами, затем старое плетеное кресло. На голой противоположной стене висело ружье. Посередине комнаты стоял круглый стол с двумя стульями, накрытый белой скатертью. На столе стояла голубая ваза с полевыми цветами.
 
Внезапно дверь отворилась, и на пороге показалась женская фигура в глухом и длинном сером платье. Помедлив мгновенье у двери, незнакомка подошла к подножью кровати и, опустив левую руку на деревянную спинку кровати, произнесла тихо и доброжелательно:
 
— С добрым утром.
 
— С добрым утром, — машинально ответил Роман и вдруг узнал в ней ту самую девушку из церкви:
 
«Ее же я видел тогда на балконе. Так значит, я в доме лесничего...»
 
— Как вы себя чувствуете? — спросила девушка, по всей видимости, стараясь знакомыми фразами скрыть свое смущение.
 
— Спасибо, хорошо, — ответил Роман, щурясь от бьющего в глаза солнца.
 
— Так вам солнце спать не дало? — быстро произнесла она, уже без всякой позы, удивив Романа внезапной искренностью и непосредственностью. — Это я виновата. Забыла шторы притянуть.
 
Своей легкой, словно плывущей, походкой она подошла к окну и сдвинула штору так, чтобы свет не падал на Романа.
 
— Не беспокойтесь, я прекрасно спал, а теперь уже надо вставать.
 
— Нет, нет. Как же — вставать? Вам приказано лежать, а мне — ухаживать за вами.
 
— Помилуйте, кто же это приказал?
 
— Доктор Клюгин, ваша тетушка и мой отчим.
 
Девушка стояла возле стола с цветами. В ее опущенных руках было столько девичьей робости, скромности и непосредственности, что Роман улыбнулся:
 
— Простите, мы ведь с вами до сих пор не знакомы. На Пасху в общей суматохе нас никто не представил друг другу. Как ваше имя?
 
— Татьяна, — быстро ответила девушка и тут же поправилась: — Татьяна Александровна.
 
— Очень приятно. А я — Роман Алексеевич.
 
— Мне тоже очень приятно, — ответила она, опять как бы прячась за фразу.
 
— По всей видимости, я в доме лесничего?
 
— Да, в нашем доме.
 
Она подошла к этажерке и взялась за нее руками, словно стараясь спрятать свои руки, так явно выдающие ее характер.
 
— Теперь утро. Неужели я так долго спал?
 
— Вчера вас отчим привез без сознания, — заговорила она, слегка волнуясь. — Он вас в лесу нашел..
 
— Я это помню, — усмехнулся Роман. — Вот только потом что было — не знаю.
 
— А потом он привез вас сюда, мы вас перевязали, и он поехал за Клюгиным. Ваших родных в ту пору дома не оказалось, они ждали вас в лесу на условленном месте. Приехали они только три часа пополудни. Отчим им оставил записку, и они сюда приехали...
 
— Воображаю, что с ними было! — качнул головой Роман, с улыбкой откидываясь на подушку.
 
Татьяна тоже улыбнулась и заговорила совсем по-простому, нисколько не стесняясь:
 
— Да, вы правы. Это был такой переполох! Тетя ваша плакала, дядя хотел ехать в город, все время кричал, чтоб закладывали, Клюгин на них бранился, а вы лежали пластом, в забытьи.
 
— Просто акт из трагедии! — засмеялся Роман.
 
— Ну, теперь-то можно смеяться, — пожала плечами Татьяна, и легкая тень задумчивости сошла на ее лицо. — А тогда все это было страшно. Вас отчим привез всего в крови.
 
Она замолчала, а потом вдруг спросила тихо и как-то настороженно:
 
— Скажите, а вы и впрямь убили волка?
 
— Да. Убил, — ответил Роман, — хотя, признаться, до сих пор не верится. Но — вот подтверждение!
 
Он поднял забинтованные руки.
 
— Он на вас бросился?
 
— Да нет, это я бросился на него с ножом и убил.
 
На девушку сказанное подействовало странно: она отвела глаза и стала безотчетно водить рукой по точеной рейке этажерки. Роман молча смотрел на нее. На вид Татьяне было лет двадцать. Тогда, в церкви, ее лицо показалось Роману не столько красивым, сколько милым, почти ангельским. Теперь же, рассматривая ее, он с каждой минутой убеждался, насколько красива она. Красота Тани не была яркой, поражающей взгляд, подобно Зоиной красоте. В этом лице все складывалось по-другому, не броско, но с тем тихим очарованием, по которому легко отличить русскую девичью красоту от любой другой.
 
У Татьяны были милые зеленые глаза, под дугами тонких бровей смотрящие мягким и внимательным взглядом, в котором явно рассудок уступал место сердцу и душе; по-детски припухлые, правильной формы губы и такой же правильный нос. Овал лица ее обрамляли густые русые волосы, заплетенные простой косой, достающей Татьяне до пояса.
 
Сейчас, когда она стояла у этажерки, голова ее слегка склонилась к плечу, а плечо, хрупкое девичье плечо, обтянутое простым серым молескином, слегка поднялось, словно в недоумении.
 
В позе неподвижно стоящей девушки было столько тихого очарования, столько простоты и в то же время какого-то особого, только ей присущего достоинства, что Роман замер и неотрывно смотрел на нее.
 
Татьяна первая нарушила тишину.
 
— Скажите, зачем вы это сделали? — спросила она, не меняя позы.
 
Роман хотел было ответить в свойственной ему быстрой, полушутливой манере, но вдруг осёкся, почувствовав какую-то неловкость перед этой девушкой.
 
Она спросила его так искренно, как давно уже никто не спрашивал.
 
Именно поэтому ответы вроде «меня толкнул на это азарт охотника», или «я внезапно почувствовал себя воином» показались ему теперь пошлыми и глупыми. Он всерьез задумался: «Действительно, зачем я сделал это? Неужели из-за жалости к лосенку? Ну, с другой стороны, ведь не травой же питаться волку? Но мое сердце содрогнулось от этой сцены. Это все равно что есть ребенка. Я убил его потому, что не мог вынести этого... просто не мог».
 
Роман приподнялся с подушки и, оперевшись руками о кровать, заговорил:
 
— Все дело в том, что я увидел, как этот волк пожирал убитого им лосенка. Это зрелище было так неожиданно, я до этого шел по красивому березовому лесу, собирал грибы. Все было так красиво, безмятежно. И тут вдруг этот хруст молодых костей, кровь и... и эти налитые кровью волчьи глаза. Я просто весь содрогнулся, выхватил нож и безотчётно кинулся убивать.
 
Он замолчал и посмотрел на Таню.
 
Их глаза встретились.
 
— Вы осуждаете меня? — спросил Роман.
 
— Нет, — просто ответила она и замолчала.
 
И действительно, в ее молчании не было ни осуждения, ни удивления, ни скрытого преклонения перед отчаянным поступком Романа. Зато было что-то такое, что бывает у натур глубоких и ищущих.
 
Внезапно за окном послышался звук подъехавшего экипажа.
 
Татьяна подошла к окну:
 
— Вот и Клюгин приехал. Я пойду встречу, а вы лежите покойно.
 
Она быстро выбежала, прошуршав своим длинным платьем.
 
«Совсем как девочка, — заметил про себя Роман, проводив ее пристальным взглядом. — Как, однако, в ней много всего».
 
Снизу заскрипели ступени винтовой лестницы, и в двери показалась сутулая фигура Клюгина. Он вошел, держа в руке потертый фельдшерский саквояж:
 
— С добрым утром, господин победитель волков.
 
— Здравствуйте, Андрей Викторович! — весело откликнулся Роман, усаживаясь поудобнее в кровати.
 
Поставив саквояж на столик в изголовье, Клюгин взял стул, поднес к кровати и уселся совсем вплотную, так что большая голова его, возникнув перед лицом Романа во всех подробностях, заняла полкомнаты.
 
— Нуте-с, на что жалуемся? — произнесла голова положенную казенную фразу, глядя на Романа мутными, слегка насмешливыми глазами.
 
Не переставая улыбаться, Роман ответил в той же манере:
 
— Спасибо, доктор, я абсолютно здоров.
 
Кривая улыбка тронула бескровные губы Клюгина, он вынул из кармашка потертого жилета серебряные часы, взял руку Романа и, склонив голову, стал шевелить губами.
 
Через минуту он убрал часы на место, со вздохом изнеможения раскрыл саквояж, достал деревянную слуховую трубку и приказал Роману:
 
— Ну-ка, задерите-ка рубаху.
 
Роман выполнил приказание, а Клюгин стал слушать, уперев трубку в грудь Романа, повторяя: «Дышите», «Не дышите».
 
Продолжалось это недолго. Клюгин убрал трубку и, умехнувшись, произнес в лицо Роману:
 
— Здоровы как бык.
 
— Приятно слышать, — усмехнулся Роман в ответ.
 
— Да. Сердцу вашему годовалый бычок позавидует. Голова не кружится?
 
— Нет.
 
— Вы, батенька, потеряли порядком крови. Не много, но судя по ране — довольно, чтобы продержать вас неделю в постели.
 
— Да что вы, Андрей Викторович! Зачем превращать все это в трагедию? Я же не Мцыри, в конце концов.
 
— Вы не Мцыри, это верно. Но рана на локте вовсе не пустяковая. Да, признаться, меня не потеря крови беспокоит.
 
— А что же?
 
— Дельце в том, что то четвероногое, коего вы изволили убить...
 
— А откуда вам известно, что я его действительно убил?
 
— Как откуда? Он же, голубчик, давно ободран и в виде шкуры покоится на пялках — там, у сарая.
 
— А как он попал сюда?
 
— Куницын вчера вечером взял собаку и поехал на то место, где вас нашли. Она пошла по следу. Нашла и волка, и вашу шляпу. И даже кузовок с грибами. И лосенка дохлого.
 
— Вот оно что! — радостно удивился Роман и тут же пробормотал: — Постойте... а отчего же Татьяна Александровна спрашивала меня только что, убил ли я волка?
 
Клюгин равнодушно пожал плечами:
 
— Ну, кто ж ее знает. По-моему, эта девица немного того... Все какими-то притчами изъясняется. А впрочем, кто по молодости не мудрил? Я вон в лаптях на лекции ходил, читал Григория Сковороду... А недельку вам полежать все-таки придется.
 
— Почему?
 
— Да потому что у этой канальи волка между зубами черт знает что. Гнилое мясо в натуральном виде. Раны я обработал как полагается, перевязку сменил теперь же. Но заражение крови — это заражение крови. Вам-то еще пожить хочется. А?
 
— Хочется! — засмеялся Роман.
 
— Ну и лежите тихо, — сухо проговорил Клюгин. — Вы теперь герой, Георгий Победоносец. Когда встанете, как раз слух о вас уже пройдет по всей Руси великой. По всему болоту все заквакают: слава Воспенникову — победителю!
 
— Вы Андрей Викторович, неизменны, — Роман откинулся на подушку. — Угостите папиросой.
 
— Bitte.
 
Клюгин достал папиросы, и они закурили.
 
— Скажите, какого черта вас понесло на этого зверя? — спросил Клюгин, доставая из саквояжа бинты, вату, склянку с мазью и ножницы.
 
— Он так отвратительно жрал лосенка, что я не выдержал.
 
— И бросились с ножом?
 
— И бросился с ножом.
 
— Удивительно, как он вас не загрыз.
 
— Я сам до сих пор не верю, что я убил его, а не наоборот.
 
— М-да... любопытно. Для нашей вялотекущей жизни это прямо подвиг... ну-ка, дайте руку.
 
Роман протянул Клюгину руку, и фельдшер стал развязывать повязку на локте.
 
— М-да! — усмехнулся Клюгин. — Значит, вот вам как все небезразлично.
 
— Не знаю, — пожал свободным плечом Роман. — Просто жалко было слабого. А волк так омерзительно жрал. Этот хруст... До сих пор в ушах стоит.
 
— Да я бы, если б даже ребенка он жрал, еще живого, и то б не вмешался. Одним мучеником меньше — и все тут.
 
— Уж вы-то конечно не вмешались бы, — пробормотал Роман, чувствуя знакомую брезгливость к Клюгину.
 
— Ну, правда, посудите сами, один жрет другого, так что ж с того? Волку надобно жрать кого-то. Он же не корова. Вы не набросились бы на корову, когда она жрала траву. А чем этот паршивый лосенок лучше? Или что, в вас эстетика, так сказать, восстала?
 
— Скорее этика, чем эстетика.
 
— Да какая к черту этика, это же четвероногие! — засмеялся Клюгин, ловкими, привычными движениями сматывая бинт. — Один жрет другого, потом сам дохнет, удобряет землю, из нее растет трава, которую, в свою очередь, жрет новый лосенок. Паскудный круговорот жизни. И нечего вмешиваться в него. Другое дело — инстинкт убийцы. Это ясно. Увидели дичь — погнались, убили. Это нормально, хотя тоже скучно. Но зачем объяснять это какой-то этикой, каким-то человеческим отношением? Сказали бы еще, что вам по-христиански стало жалко этого лосенка.
 
— А я именно это и хотел сказать. В каждом из нас живет автономная мораль, в каждом есть добродетель. И сострадание есть в каждом. Оно может проявляться как угодно и вкладываться в разные, казалось бы пустяковые, вещи. Макарий Египетский, к примеру, пожалел однажды попавшую в паучью сеть бабочку. Это показалось ему торжеством греха над добродетелью. И он ее освободил. Конечно, если бы погибла бабочка, ничего бы не произошло, никакой трагедии. Но он проявил себя как homo sapiens. Как человек с автономной моралью. Называйте это христианством, буддизмом или просто добротой, как угодно. Во мне откликнулся мой нравственный закон, то есть — моя воля. Она и толкнула меня вперед... ух как больно, — Роман поморщился, так как Клюгин в этот момент не очень милосердно отодрал присохший к ране бинт.
 
— Автономная мораль... добродетель... — морщась, Клюгин бросил старый, меченный кровью бинт на пол. — Да откуда вы точно знаете, что она обязательно в нас? Что доказывает это? То, что люди стараются до поры не убивать друг друга? Поверьте мне, милейший, объявите завтра о роспуске всех правительств, государственных учреждений, армий, об отмене всех законов — реки крови затопят землю. Потечет, потечет кровушка, и утонут в ней эти ваши «автономия морали», «добродетель», этические категории. Все утонет. Все.
 
— Тогда позвольте вас спросить, почему же эти злые и дикие, по-вашему, люди со времен Адама не только убивали, но и строили города, хранили культуру, объединялись в государства? Не является ли это доказательством того, о чем так просто написал Кант в «Критике чистого разума»?
 
— Они сбивались в эти самые государства, потому что подсознательно боялись себя! — резко отчеканил Клюгин, накладывая марлю с мазью на рану. — Армия, полиция, департаменты — все создано для обуздания самих себя, своих инстинктов. И культура тоже.
 
— То есть Бах и Рафаэль тоже, по-вашему, для обуздания?
 
— Да, да. Для обуздания. Не дергайтесь, молодой человек, а то соскочит, — он стал перевязывать рану. — Бах, Бетховен, Рафаэль — все это ширмы, крышки, под которыми клокочет libido, tanatos, жажда убийства.
 
— Какая глупость... — вырвалось у Романа.
 
— Правильно. Это во все времена будет объявлено глупостью. Страх смерти — вот сила, создавшая все религии, породившая государства. Все, все боятся умереть. А я — нет.
 
Он завязал концы повязки узлом, обрезал ножницами, взял со столика мундштук с папиросой и, затянувшись, встал, подошел к окну.
 
Минуты две в комнате была тишина, потом Роман произнес:
 
— Мне кажется, Андрей Викторович, вы об этом жалеете.
 
Клюгин в ответ лишь усмехнулся и, вытащив окурок из мундштука, бросил за окно.
 
— Да. Скажите пожалуйста, отчего я так долго спал?
 
— Я вам опия дал. Вы тогда бредили, в беспамятстве были. Сон — лучшее лекарство, как говаривал Авиценна. Рана ваша вроде не нагноилась, мазь у меня дельная... Да, я еще вчера барышне порошки дал, будете пить три раза в день. Натощак.
 
— А почему я здесь лежу, а не дома?
 
— Я посоветовал вчера оставить вас в покое. Хотя советовать вашим родным — занятие неблагодарное и бессмысленное. Здесь вчера творилось нечто невообразимое. Оплакивание Гектора. Вой, стенания, идиотские советы — тьфу! Терпеть не могу, когда сталкиваются медицина и родные больного. А ваши родственнички могут кого угодно из себя вывести. От их советов камни застонут. Дядюшка ваш, например, посоветовал мне дать вам рому. И знаете почему? Потому что он по цвету напоминает кровь и действует согревающе! Каково, а?
 
Роман засмеялся.
 
— Ага, легки на помине, — пробормотал Клюгин, глядя в окно. — Едут забирать вас. Но это уже — без меня. Встречаться с ними мне резона нет — и так нервы ни к черту!
 
Он быстро подошел к столику, побросал в открытый, пахнущий аптекой саквояж свои нехитрые принадлежности, захлопнул его и, подхватив, направился к двери, быстро говоря на ходу:
 
— Значит, главное — полежать, пить порошки, делать перевязки. Есть получше... Я вас навещу.
 
Дверь за ним захлопнулась.
 
«Видно, досталось ему вчера! — весело подумал Роман и, вспомнив про ром, засмеялся. — На кровь похож...»
 
Дверь приоткрылась, и вошла Татьяна.
 
— Едут ваши, — произнесла она, глядя своими внимательными глазами. Роман, с лица которого еще не сошла улыбка, смотрел на нее с нескрываемым интересом.
 
— Отчего Клюгин так выбежал? — спросила она, отводя глаза.
 
— Испугался встречи с моими. Они вчера его вывели из себя.
 
Татьяна улыбнулась, и глаза их вновь встретились.
 
«Какое чудное создание. Почему я раньше не обратил на нее внимание?» — подумал Роман и спросил:
 
— А где же ваш батюшка?
 
— Он на делянки поехал. Там артельные просеку делают.
 
Положив обе руки на высокую спинку подножья кровати, она смотрела куда-то вбок.
 
«Как она мила, — думал Роман, глядя на хрупкие плечи и тонкие, по-девичьи беззащитные пальцы, — как же она все-таки мила!»
 
— Татьяна Александровна, скажите... — произнес он, желая только одного: чтобы она посмотрела на него.
 
Она подняла взгляд, глаза их встретились.
 
— Скажите, пожалуйста, — проговорил Роман, чувствуя, как в груди у него при ее взгляде вскипает жаркая волна, заставляющая его трепетать. — Скажите, — повторил он, и она, почувствовав все, снова отвела глаза. Щеки ее заалели.
 
«Господи, как быстро!» — мелькнуло в голове Романа.
 
Потупив очи, она стояла перед ним — стройная, прелестная девушка с заалевшими щеками. Внизу послышался шум.
 
— Это ваши, — очнулась Татьяна от забытья и, коснувшись ладонью щеки, не взглянув на Романа, вышла.
 
— Это наши, — автоматически повторил Роман. — Наши. Они ведь забирать меня приехали.
 
Он вздрогнул.
 
«Значит, я уеду отсюда? Как же так... Уеду, не буду видеть ее? Да... Но там моя картина, мой дневник... занятия. Занятия? Черт возьми. Как же я ее не увижу? Теперь ведь мне непременно надо видеть ее».
 
Послышался скрип ступеней, и в комнату вошли Антон Петрович с Лидией Константиновной. Таня вошла следом и стала у двери.
 
— В здравии, в здравии! — загремел дядя, обнимая Романа и целуя его в обе щеки. — Вот он, Зигфрид наш!
 
— Ромушка, мальчик мой! — обняла его тетя из-за спины Антона Петровича. — Господи!
 
Сквозь объятия и руки родных Роман взглянул на Таню. Она смотрела на происходящее с какой-то радостной грустью, глаза ее радовались, а губы были грустны.
 
— Как же ты его, а? Расскажи немедля! — гремел дядя. — Я видал, он там висит распяленный! Матёрейший волчище! Как ты его?! Ну, это же невозможно, господа хорошие!
 
— Антоша, оставь Ромушку в покое, я умоляю тебя! — тетя оттаскивала своими тонкими руками Антона Петровича. — Он же только недавно был без памяти! Татьяна Александровна, голубушка, скажите хоть вы ему!
 
— Да, да, — произнесла Татьяна, стараясь не смотреть на Романа. — Только что был доктор Клюгин. Он говорил о покое, оставил порошки... вот, они у меня. — Из кармашка платья она достала коробочку с порошками и протянула тетушке.
 
— Что, он был уже? — удивилась Лидия Константиновна.
 
— Да, был. Был и ушел.
 
— Так это его экипаж у крыльца?
 
— Должно быть, его. Я оставлю вас? — спросила Татьяна, отдав порошки тете.
 
— Спасибо вам, голубушка, — проговорила тетя, целуя Татьяну.
 
— Бог наградит вас за заботу о страждущем! — Антон Петрович подошел к девушке и, решительно взяв ее руки, расцеловал их, чем поверг ее в еще большее смущение.
 
Она быстро вышла с выражением такого невинного смущения, что Роман содрогнулся. Горячая волна снова ожила у него в сердце.
 
— Милое дитя! — произнес Антон Петрович вслед Татьяне. — Вот послал Бог лесничему утешительницу на старости лет. Ангельское создание.
 
— Ромушка, милый наш, как ты себя чувствуешь? Говори, не томи нас! — Тетя села на кровать к Роману и, обняв, поцеловала в висок.
 
— Прекрасно, прекрасно я себя чувствую, тетушка, — ответил Роман, внутри несколько расстроенный уходом Татьяны.
 
— Клюгин был? Он перевязку сделал? Не загноилась рана твоя?
 
— Все прекрасно, тетушка. Все хорошо.
 
— Да чего ж хорошего, мальчик мой! Ты же на волосок от смерти был. Ну зачем, зачем ты пошел не с нами?!
 
— Тетушка, милая, я ни о чем не жалею, ни о чем! — отвечал Роман, все думая о Тане: «Отчего ж она ушла? Я даже не успел поговорить с ней».
 
— Вот это слова настоящего мужчины! Воина! Молодец. Коли бросился зверь — не беги, а прими бой!
 
— Дядюшка, это не он на меня бросился, а я на него.
 
Воспенниковы замолчали.
 
— Как — ты на него? — спросила тетя, непонимающе глядя на Романа.
 
— То есть как это? — спросил Антон Петрович.
 
— Очень просто. Я шел, увидел, как волк жрёт лосенка. Меня это просто взбесило. Я вытащил нож и бросился на него. Он немного отбежал, а потом развернулся и принял бой. Вот и все.
 
Прошли несколько беззвучных секунд, затем тетушка поднесла руки ко рту и, склонив голову, прошептала:
 
— Боже, Боже мой...
 
Антон Петрович, стоявший после вышесказанного неподвижно, подошел к Роману, наклонился и поцеловал его в голову. Выражение лица его при этом было тяжелым. Затем он отошел к окну и со вздохом скрестил руки на груди.
 
— Успокойтесь, тетушка, — Роман обнял Лидию Константиновну за плечи. — Все позади.
 
— Боже, Боже мой... — повторяла тетя, спрятав нижнюю часть лица в ладони.
 
— Полноте, тетушка! — улыбнулся Роман. — Зачем так переживать?
 
Лидия Константиновна опустила руки и произнесла как можно серьезнее:
 
— Обещай мне, Роман, что... что такое никогда больше не повторится. Обещай светлой памятью твоих покойных родителей.
 
— Обещаю, тетушка, — ответил Роман и поцеловал тетину руку.
 
Слышно было, как под окнами Савва разговаривал в своей прибауточной манере с кучером клюгинского экипажа.
 
— Где же твой спаситель? — спросил Антон Петрович, глядя в окно.
 
— Татьяна Александровна сказала, что поехал на делянки.
 
— Да. Вовремя он тогда тебя встретил.
 
— Господи, да мы все должны молиться на Адама Ильича! — воскликнула тетушка. — Если бы не он! Что бы было б, а? Вы понимаете, что могло бы случиться? Ты бы мог просто кровью изойти и погибнуть в лесу! Ты понимаешь это?
 
Улыбаясь, Роман кивал. Сегодняшнее утро словно приоткрыло перед ним новую, неведомую дверь, за которой начинался чудный, переливающийся радугами мир. Он еще не видел этого мира, но уже мог почувствовать его пьянящую прелесть, от которой у него так сладко замирало сердце.
 
«Я будто заново родился этим утром, — думал он, не слыша тетушкиных причитаний. — Она словно разбудила меня. Хотя нет — разбудило солнце, а она вошла следом. Как это было прелестно — видеть ее, говорить с ней. Она вон там стояла, говорила со мной. Как она смутилась от моего взгляда! А эти руки, милые, совсем еще детские руки. Но глаза умны не по-детски. А выбежала тогда, как ребенок, как девочка! И сколько в ней простоты и доверчивости. Эти фразы. Она прятала за ними простоту, искренность и доверчивость. То, что так легко разрушается людьми. То, что я растерял за эти три года...»
 
А тетушка между тем, раскрыв внесенный Саввой чемодан, достала белье и летний костюм Романа, стала раскладывать на кровати. Антон Петрович с пустым чемоданом спустился вниз, тетушка хотела было помочь Роману переменить нательную рубашку, но он наотрез отказался, и она вышла тоже.
 
Облачившись в светлые брюки и кремовую рубашку с сиреневым бантом, Роман повесил левую руку на приготовленную тетей перевязь и хотел уже спуститься вниз за всеми, но взгляд его случайно остановился на одной вещице, стоящей сверху на этажерке. Это была небольшая фарфоровая статуэтка лесной богини Дианы, сделанная, по-видимому, в Мейсоне. Маленькая богиня мгновенье назад выпустила стрелу из золотого лука и теперь, замерев, следила за ее полетом.
 
Кончиком пальца Роман провел по маленькой руке, сжимающей лук. Рука была хрупкой, тоненькой, но в то же время сильной, уверенной.
 
«Хрупкое может быть сильным, — безотчетно подумал Роман. — И это по-настоящему красиво».
 
Повернувшись, он окинул взглядом деревянную комнату, словно благодаря ее за все то новое, что вошло в него здесь сегодня. Внизу за окном слышались голоса. Один из них принадлежал Татьяне.
 
«Еще вчера я бы не выделил этого голоса, — радостно подумал Роман, — а сегодня я слышу его отдельно от всех других».
 
Он прошел в дверь и по винтовой лестнице стал спускаться вниз.
 
Спустившись, он прошел по коридору и вышел на крыльцо. Перед ним стояла старая дядина коляска, запряженная Костромой, с Саввой на козлах, который, завидя Романа, привстал и, кивая плешивой головой, запричитал:
 
— Здравия желаем, Роман Лексеич, здравия желаем, многоспасительный наш!
 
— Здравствуй, Савва, — кивнул Роман старику, ища глазами среди суетящихся у коляски родственников Татьяну.
 
Но ее там не было.
 
Роман оглянулся и вздрогнул: она стояла рядом с ним, за обвитым плющом столбиком крыльца, и смотрела на него.
 
— Вы... — произнес Роман и замер, не в силах оторваться от ее глаз.
 
— Я про лестницу забыла предупредить вас, — сказала Татьяна, отводя глаза. — Очень крута, а вы еще слабы.
 
— Я уже спустился, благодарю вас, — автоматически ответил Роман, поражаясь красоте ее рук, нервно и в то же время неторопливо перебирающих листья плюща.
 
— Поправляйтесь, — произнесла она, не глядя не него. В ее фигуре чувствовалось беспокойство, полуоткрытые губы были прелестны.
 
— Спасибо вам, — произнес Роман и добавил с внутренним трепетом: — Татьяна Александровна.
 
Звук своего имени странно подействовал на Татьяну, это словно успокоило ее. Слегка улыбнувшись, она посмотрела Роману в глаза и проговорила:
 
— Не за что благодарить.
 
И снова знакомая алая волна затопила грудь Романа по самое горло, не давая вздохнуть. По всей видимости, лицо его в этот момент тоже изменилось, отразившись тут же, как в зеркале, в Татьянином лице. И по ее взволнованным губам и отведенным глазам он понял, что с ним творится. Ему стало неловко.
 
— Рома, мы уже готовы. — Тетушка подошла к ним и трижды поцеловала Таню в покрасневшее лицо, повторяя: — Спасибо вам, голубушка, спасибо, ангел вы мой!
 
Роман зачарованно смотрел, как Татьяна безвольно, с налетом грустного отстранения подставляет лицо под тетушкины губы.
 
— Спасибо, душа моя! — подошел Антон Петрович и в свою очередь расцеловал прелестные Танины руки. — Жду вас с папенькой на мой день рождения. Не забудьте!
 
— Как же забыть... — улыбнулась Таня.
 
Роман чувствовал, что никакие силы не способны оторвать его от общения с этим существом. Превозмогая себя, он неловко поклонился и пошел к коляске, медленно переставляя одеревеневшие, словно не свои, ноги.
 
Забравшись, он сел на кожаный пуф спиной к Савве, в то время как Воспенниковы не торопясь разместились напротив.
 
— Прощайте, голубушка, Татьяна Александровна! — крикнула Лидия Константиновна, махая рукой Татьяне, так и стоящей у обвитого плющом столбика крыльца.
 
Антон Петрович приподнял с головы белую фетровую шляпу и летним зонтиком тетушки слегка толкнул Савву в плечо. Старик, засмотревшийся на пасущуюся неподалеку стреноженную кобылу лесничего, хлестнул кнутиком Кострому, и коляска резво покатилась.
 
Полуобернувшись, Роман ничего не видел, кроме стройной фигуры в сером платье. Коляска катилась, дядюшка и тетушка что-то говорили ему, а он все смотрел и смотрел на уменьшающуюся Таню, неподвижную, словно фарфоровая статуэтка. Но — вдруг статуэтка ожила и медленно пошла влево от крыльца.
 
— Ромушка, как твоя рука, скажи мне правду, — умоляюще склонилась к нему Лидия Константиновна.
 
Между тем дорога резко вильнула в лес, и Таня пропала за густой, яркой стеной зелени.
 
Роман повернул лицо к чете своих родственников и, пожалуй, впервые за все времена они вдруг показались ему скучными.
 
— Что же ты молчишь? — тетушкина рука коснулась его плеча.
 
— Что? — вопросительно посмотрел на нее Роман.
 
— Я спрашиваю, как твоя рука?
 
— Прекрасно, — усмехнулся он. — Теперь все прекрасно.
 
— Как прекрасно? Наверняка ведь болит. Ты придерживай ее другой рукой...
 
— А что же ты, братец, на свой трофей не посмотрел? — спросил Антон Петрович, расстегивая ворот своей косоворотки. — Он же на дворе у них распятый висел, сходил бы!
 
— Что? Кто распятый? — бормотал Роман, бесцельно обшаривая глазами лес.
 
— Да волчище! Волчище твой у них на пялице во дворе, здоровенный, как прямо медведь! Надо было б посмотреть!
 
— Антоша, ну что ты с этим волком, будь он неладен! Рома, Клюгин тебя перевязал хорошо? Теперь я сама тебе буду перевязки делать, у меня это лучше получается. Не трясет руку? Савва! Что ты гонишь так, езжай потише!
 
— А и потишай можно! — замотал головой старик, подтягивая вожжи. — Пр, пр, пр! Охолони-ко!
 
Кострома побежала медленней.
 
Антон Петрович во все глаза смотрел на племянника, массивное лицо его источало азарт и чисто охотничье возбуждение.
 
— Рома, голубчик, ну теперь ты расскажи, расскажи поподробней, как все было! — с нетерпением попросил он.
 
— Ведь это ж как подумать — волка голыми руками задушить! Эвон, это ж как так можно! — обернулся к ним Савва.
 
— Погоди, старик, — махнул на него рукой Антон Петрович. — Рома, не томи, голубчик, рассказывай!
 
— Что же мне рассказывать? — рассеянно усмехнулся Роман.
 
— Расскажи с того момента, как мы тогда разошлись, прямо с этого!
 
Роман вздохнул и стал рассказывать.
 
Он говорил спокойно, даже несколько равнодушно, словно речь шла о чем-то обычном, не интересном, а главное — давно миновавшем. Поглядывая по сторонам и в порядке вежливости останавливая взгляд на лицах своих слушателей, он подробно пересказал все случившееся с ним, не реагируя на возгласы испуга или удивления, то и дело раздававшиеся в коляске. Он рассказывал так, будто все это невероятное происшествие случилось вовсе не с ним, даже — не с его близким знакомым, а с каким-то далеким, совершенно чужим человеком, которого он ни разу в жизни не встретил, но историю убийства этим человеком волка слышал, и вот теперь пересказывает ее своим родственникам, причем далеко не в первый раз. Слушатели же, напротив, так были захвачены рассказом, что вовсе не заметили этого странного состояния Романа, они ахали, охали на все лады, перебивали вопросами, требовали подробностей и, главное, давали советы, причем иногда с такой страстью и настойчивостью, словно вся история происходила сейчас, у них на глазах.
 
— Надо было б ружье взять, Ромушка, милый мой! Зачем же ножом, Господи! Посмотрел бы, да и пошел прочь. Обошел бы роковое место! — закрывала лицо руками тетушка.
 
— Куртку, куртку на левую руку навернул и ему в пасть, а сам в брюхо ножом! В брюхо — ножом! — гремел на весь лес раскрасневшийся Антон Петрович.
 
— Как же так, Царица Небесная! Это ж страсти-то лютыя — с волком бороться! Я и собаку-то, чай, за полверсты обойду, помилуй нас, грешных! — болезненно бормотал Савва, непрерывно качая головой.
 
Романа несколько раздражали их возгласы, но он, не реагируя и не вступая с ними в обсуждения, все рассказывал и рассказывал, пока не дошел до момента своего плутания по лесу. Полагая, что кульминация повествования позади, он с некоторым облегчением поведал, как заплутал, хоть и шел, по своему убеждению, верно, и как попал в незнакомый ельник. Но для слушателей кульминацией, как ни странно, явилось именно это. Когда все трое услыхали, что Роман, двигаясь из усохинского березняка, заблудился в поисках Желудевой Пади, — негодующие крики, причитания и стоны разнеслись по лесу.
 
— Господи, Ромушка, я бы шла влево, влево, там и конец березняку! Ой, ты же мог погибнуть, умереть без помощи!
 
— Зачем, зачем же ты вправо двинул так?! Это же ясно как солнце: вот Бабий луг, вот березняк, вот налево подлесье, а там Желудевая Падь, Косик и Гнилая канава! Налево пошел, десять минут ходу, — и подлесье! Боже мой, Рома! Ты же наши места должен лучше меня знать, как же тебя понесло к Бучинской?!
 
— Царица Небесная, куды ж там плутать? Это ж с закрытыми глазами добраться можно, родимая моя мамушка!
 
Их громкие возбужденные советы, укоры и увещевания сыпались на Романа, словно еловые шишки. Он же, рассеянно вглядываясь в лица спутников, думал о своем, и поток мыслей, усиленный движением коляски, нес его, отделяя от всех и вся.
 
«О чем говорят эти наивные люди? — думал Роман. — Что они хотят от меня? Почему они ничего не видят и не замечают? Там, в доме, они прошли мимо нее, как мимо служанки, как мимо вещи, ничего не заметив. Отъезжая, они махнули ей, отвернулись ко мне, чтобы задавать нелепые вопросы. А раньше, раньше, все это время почему они ничего не говорили мне о ней? Или они так слепы и глупы, что ничего не замечают, кроме варенья и соленых грибов? Но как возможно не заметить ее?»
 
— Ну а потом-то что было, Рома? — спросила тетушка, слегка тряхнув его за плечо. — Рома? Ты что, плохо себя чувствуешь?
 
Роман, очнувшись, поднял на нее глаза и вдруг спросил:
 
— Тетушка, вы давно знакомы с дочерью лесничего?
 
— С Танечкой? Ну... меньше года. Как только они приехали, так и познакомились.
 
— А отчего они не бывают у нас?
 
Придерживая шляпку, раскачиваясь на сиденье от ухабистой дороги, Лидия Константиновна пожала плечами:
 
— Не знаю. Адам Ильич человек замкнутый, суровый. А Танечка — она же еще ребенок, разве она одна поедет. Впрочем, нет, она бывала у отца Агафона.
 
— И у Рукавитинова, — быстро подсказал Антон Петрович и с нетерпением протянул перед Романом свою огромную руку, словно прося милостыни. — Ну, а потом, в ельнике, как тебя Куницын встретил?
 
— Куницын? — Роман достал портсигар и поспешно раскрыл его. — Куницын... Да Бог с ним, с Куницыным, дядюшка. Скажите лучше, мне и впрямь придется с этой рукой лежать?
 
— Непременно, Ромушка, непременно лежать! — зачастила тетя. — Ты потерял много крови, у тебя могут быть головокружения, да и рана была глубокой! Лежать, милый мальчик, только лежать!
 
— Погоди, Лида, дай ему сказать! — нервничал Антон Петрович.
 
— Говори, говори, Ромушка. Рассказывай.
 
Но Роман не спешил рассказывать. Достав папиросу, он закурил и, пуская дым, произнес:
 
— Как странно.
 
— Что странно? — спросил Антон Петрович.
 
— Странно, что под боком у нас живет... живут такие замечательные люди, а мы их не знаем.
 
Тетя снова пожала своими узенькими плечами:
 
— Но, Ромушка, мы знаем их и любим. А теперь и вовсе будем все благодарны Адаму Ильичу. Теперь мы будем видеть его чаще.
 
— И Татьяну Александровну, — утвердительно произнес Роман.
 
— И Татьяну Александровну, — произнесла тетушка и вдруг осеклась, посмотрев на Романа с полуиспугом.
 
Антон Петрович смотрел настороженно, хоть и с усмешкой.
 
Потом дядя и тетя молча переглянулись.
 
До конца пути больше вопросов они не задавали.
 
V
 
Прошли три дня.
 
Проснувшись утром сразу после восхода солнца, Роман записал в своем дневнике:
 
«Теперь утро, четверть шестого. Солнце взошло, я вижу его косые, еще не сильные лучи. Засыпая вчера, я думал о ней. И сегодня, проснувшись, я сразу же вспомнил все, и был невероятно счастлив. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, спасибо Тебе! Спасибо за то, что позволил нам встретиться, спасибо за то, что в двух верстах от меня живет она! Она — прелесть, она — чудо расчудесное, и я не знаю, что со мной происходит! Я сам не свой после нашей последней встречи. Неужели я и впрямь влюблен? Но так быстро, неожиданно и сильно! Возможно ли? Господи, возможно ли?! Мог ли я предположить неделю тому назад, что полюблю Татьяну, всего лишь поговорив с ней утром? Мог ли я знать тогда, в церкви, что зажигаю пасхальную свечку от одного огня с девушкой, о которой постоянно, непрерывно думаю теперь? Господи, как мне хочется видеть ее, говорить с ней. Но, главное — видеть. Видеть, как она отводит свои прелестные глаза, как, зардевшись, теребит тонкими пальцами листья. Боже, я должен видеть ее сегодня, непременно должен!»
 
Он положил ручку, закрыл чернильницу и захлопнул тетрадь, не перечитав написанного. Рана его заживала, и вчера тетушка торжественно пообещала, что сегодня разрешит ему продолжить прерванные живописные занятия.
 
Отворяя окно, Роман подумал об этом обещании и вдруг поймал себя на мысли о том, что ни разу за трое суток не вспомнил про так и не начатую картину.
 
Он улыбнулся и покачал головой.
 
А через полчаса, умытый, причесанный, облаченный в белую косоворотку и белые парусиновые брюки, он вошел в свою студию. Закурив и распахнув оба окна, Роман посмотрел на картину.
 
Большой, укрепленный на крепком дубовом мольберте прямоугольник был нетронутым, светился белизной, на которой английским карандашом был нанесен еле заметный, но подробный рисунок будущего пейзажа.
 
Глядя на белое полотно, Роман вспомнил мягкий неторопливый голос старика Магницкого: «Всмотритесь попристальней в русский пейзаж и вы убедитесь, что весь он пронизан неким белым светом, словно белую подкладку подложили под него. Свет этот мы не видим, но можем, должны почувствовать. Он стоит за лесом, за полем, за небом. Этот свет вечен, ибо он не есть солнечный свет, он есть свет “нетварный”, дающий смысл природе. Художник, почувствовавший этот свет, имеет ключ к русскому пейзажу, к его душе».
 
Все эти четыре месяца Роман старался увидеть нетварный свет за лесом или полем, но удавалось это далеко не всегда, — свет, словно вдохновение поэта, то появлялся, то исчезал. Целыми неделями Роман мучительно искал его, не в силах начать картину, до боли всматривался в пейзаж. И вдруг теперь почувствовал, что впервые за все время смотрит и на полотно и на зелень за окном не ищущим взором художника, а спокойными глазами простого смертного.
 
Он улыбнулся, еще не вполне веря этому новому чувству, и подошел к раскрытым окнам веранды. Перед Романом во всей полноте и первозданности раскинулась его чаемая картина, то, что он хотел перенести на холст. Внизу, сразу за неряшливыми ветвями яблонь, лежала зеленая трава с голубыми тенями вековых лип, потом могуче и величаво вставали сами липы, чтобы нескоро уступить место молочно-зеленому взгорку с палевой лентой дороги, которая вместе с ландшафтом двигалась вниз по косогору, забирая с собой кусты ивняка и орешин, петляя и пропадая между дымящимися трубами изб, уступая место другой ленте — блестящей, как дамасская сталь, дробящей солнечные лучи водяной рябью и заставляющей деревянные коробки изб следовать своим резким изгибам. Сейчас, после восхода, река была особенно хороша; подернутая легкой дымкой тумана, обрамленная нежными купами ракит, она словно обвязывала весь пейзаж прелестной шелковой лентой. За рекой всплывало гречишное поле с голубой полоской леса, над которой висело неяркое утреннее солнце.
 
Улыбаясь и радуясь своему новому ощущению, Роман смотрел на пейзаж, знакомый с детства до самых мельчайших подробностей.
 
Еще мальчиком, забираясь на крышу дома, он подолгу смотрел на реку, избы, церковь, деревья, замечая движущихся людей, животных, и приятное оцепенение охватывало его. Тогда он впервые стал чувствовать, что порой наблюдать мир гораздо приятнее, чем жить в нем. И он наблюдал в редкие минуты своего мальчишеского спокойствия, словно завороженный, следя за бегом далекой лошади, считая скворечники на шестах или загадывая, как быстро проплывет лодка от мельницы до церкви. Никогда не было такого, чтобы в пейзаже никто не двигался. Даже в пасмурные вечерние часы юные глаза Романа обязательно находили кого-то среди сумеречной зелени.
 
И теперь, вспомнив это подобие игры, он сразу же заметил первого человека в пейзаже. Им оказалась крестьянка, вышедшая на мосток к реке с тазом белья и деревянным пральником. Склонившись, она принялась полоскать белье, а через некоторое время стала быстро и уверенно отбивать его, поднимая и опуская свой пральник.
 
Куря, Роман вслушивался в этот единственный пока звук пробудившегося Крутого Яра и с тихим удивлением отмечал про себя, что ему совершенно не хочется смотреть на эту дивную живую картину глазами художника, а главное, что он уже и не смотрит этими глазами, а смотрит совсем обычно!
 
Но самое удивительное было в том, что его существо абсолютно не противилось этому, ему было хорошо и спокойно. Мысли о Татьяне снова овладели им. Разглядывая пейзаж, он то и дело представлял ее фигуру в том самом простом сером платье, возникающую то на берегу реки, то у церкви, то совсем близко — у родных лип.
 
«Она, вероятно, часто гуляет по лесу, — думал он. — Ходит меж деревьев, трогает их стволы».
 
Ее хрупкие руки всплыли в памяти, и сердце забилось. И словно старая рана открылась в груди, — рана сладкая, пьянящая и тревожащая.
 
— Я должен видеть ее, — произнес он, обращаясь к липам и реке. — Я три дня не видел ее. Целых три дня!
 
Ничто не могло оторвать Романа от этих мыслей: лицо Татьяны стояло перед глазами, ее робкий чистый голос мерещился повсюду.
 
Потушив папиросу о подоконник, он бросил ее вниз и, повернувшись, посмотрел на единственную глухую стену студии. Вся она была увешана эскизами к будущей картине. Эскизы были разные: почти мгновенные наброски углем, подробные рисунки сангиной и карандашом, несколько акварелей и, наконец, картинки, писанные маслом.
 
Он подошел ближе к стене. Несмотря на бросающееся в глаза различие эскизов, их объединяло то, о чем знал лишь автор: все они были написаны вечером, перед заходом или во время захода солнца. На всех эскизах край опускающегося светила выглядывал из-за дальнего леса оранжевым, красным или желтым сегментом одинакового размера. Такой же сегмент был нарисован карандашом и на самой картине.
 
Картина, которую собирался написать Роман, называлась «Закат» и должна была передать то неповторимое мгновенье, когда любимый пейзаж озаряется неизбежно исчезающим солнцем, а слабеющий луч скользит по кустам, верхам деревьев, кресту колокольни, словно навсегда прощаясь с ними. Передать это прощание солнца с природой Роман готовился все эти четыре месяца. Раньше это казалось ему невероятно трудным, более трудным, чем увидеть «нетварный» свет, каждый эскиз ему чем-то не нравился, он постоянно заменял старые новыми, а потом — наоборот, и никогда не был доволен.
 
Теперь же, глядя на увешанную стену своими «новыми» глазами, он радостно улыбался, эскизы нравились ему все. Да и вообще все окружающее нравилось: и белый нетронутый холст, и разложенные тюбики красок, и кисти, бодро топорщащиеся из вазочки, и эскизы, и потолок, и окно, и чудная, сбрызнутая росой природа за этим окном.
 
«Господи, как все хорошо! — радостно думал он, подходя к стене и трогая руками эскизы. — Как славно, что все это есть, все это существует. Теперь во всем этом есть смысл, теперь я все люблю и мне не надо что-то добавлять к этому миру».
 
Постояв у стены, он взял лежащий в углу на лавке кусок сложенного вчетверо холста и, развернув его, накрыл подрамник с начатой картиной...
 
За завтраком Роман непрерывно думал о Татьяне, пропуская мимо ушей все, что говорилось за овальным, по-утреннему чистым столом. Очнуться от своих мыслей ему пришлось лишь в момент упоминания Антоном Петровичем Гнилого колодца, который находился в лесу неподалеку от дома лесничего, а следовательно — и от Татьяны.
 
— Вообразите мое замешательство, — говорил дядюшка, делая себе бутерброд с черной икрой. — Я подходил с естественным желанием утолить, так сказать, жажду, пусть и не очень свежей водицей, а тут вдруг эдакая оказия!
 
Лидия Константиновна засмеялась, отворачивая краник у самовара и добавляя в чашку с чаем кипятка.
 
— Что? Какая оказия? — спросил Роман. — Вы, дядюшка, там кого-то видели? А у Адама Ильича вы не были? — Воспенниковы переглянулись и дружно рассмеялись.
 
— Я там, Роман, свет Алексеевич, видал всего лишь медведя! А Адама Ильича двадцать лет назад здесь и в помине не было! — смеялся дядюшка.
 
— Рома, ты опять ничего не слушаешь, — улыбалась тетушка, подавая ему полную чашку. — Скажи мне, что твоя рука?
 
— Я абсолютно здоров, тетушка, — ответил Роман. — Рука совершенно не болит.
 
— И все-таки тебе следует быть осторожным. После завтрака не забудь принять порошки.
 
— Не забуду, — пробормотал Роман, снова погружаясь в мысли о Татьяне.
 
— Ты был утром в студии, — утвердительно и с теплотой произнес Антон Петрович. — Я слышал скрипы и понял, что это ты. Вот, Лидочка, что значит одержимость творчеством!
 
— Ты уже писал сегодня? — спросил тетушка. — Не рановато ли?
 
— Не рановато, радость моя, не рановато! — перебил ее Антон Петрович, откусывая от бутерброда. — Как твоя картина, Рома?
 
— Никак, — с легкостью ответил Роман, разглядывая стоящую перед собой чашку.
 
— Как это — никак? — удивился Антон Петрович.
 
— Я решил пока отложить живописные занятия, — произнес Роман после недолгой паузы, и вдруг спросил: — Скажите, дядюшка, что, Адам Ильич... — он рассеянно потер висок.
 
— Что — Адам Ильич? — непонимающе поднял брови дядя.
 
— Адам Ильич... любит охотиться? — спросил Роман совершенно неожиданно для себя.
 
— Охотиться? Не знаю, право, — пожал плечами Антон Петрович. — Я с ним ни разу не хаживал...
 
— А на бильярде он играет? — спросил Роман и вдруг, протянув руку, сжал запястье тетушкиной руки. — Тетушка! Дядя! Поедемте сегодня к Адаму Ильичу! Я так благодарен ему, мне так хочется видеть его и... и Татьяну Александровну.
 
Произнеся ее имя, он покраснел, и волнение охватило его.
 
Антон Петрович и Лидия Константиновна переглянулись в недоумении.
 
— Поедемте, поедемте! — повторял Роман, не отпуская тетушкиного запястья.
 
— Да я... право, не против, — произнесла Лидия Константиновна. — Но, Ромушка, ты же еще не совсем здоров, я боюсь, что...
 
— Я совершенно, совершенно здоров! — нетерпеливо перебил ее Роман, встав с места, подойдя и обнимая тетушку за плечи. — Неужели из-за пустяковой раны я должен отказывать себе во всем?!
 
— Да в чем же, помилуй, ты себе отказываешь? — она робко смотрела на него снизу вверх.
 
— Во всем! Во всем! — воскликнул Роман. — Поверьте, я не могу и минуты быть затворником, я не выношу затворничества и больничного режима! Поедемте, прошу вас!
 
Тетушка в замешательстве перевела взгляд на Антона Петровича.
 
— Лидочка, ну а почему бы и не поехать? — развел руками он. — Рома здоров как бык — ты посмотри на его румянец.
 
— Но Клюгин говорил...
 
— Да Бог с ним, с Клюгиным! — поморщился Антон Петрович. — Сядем в рессорную коляску, запряжем лошадку поспокойней да и съездим.
 
Лидия Константиновна вздохнула и, помолчав, согласилась.
 
— Ну, коли Роме так неймется...
 
В голосе ее чувствовалась обида.
 
— Все будет преотлично, тетушка!
 
Антон Петрович, улыбаясь, подмигнул ему.
 
— Ах, тетушка, они такие добрые люди! — с чувством говорил Роман, садясь на свое место и торопливо отпивая из чашки. — Адам Ильич кажется всем угрюмым, но я знаю, что он чрезвычайно добр. Я чувствую это.
 
Тетушка пожала плечами:
 
— Право, не знаю. Я и видела-то его всего раза четыре. Вот Танечка — добрая душа, это правда.
 
— Танечка просто ангел во плоти, — согласно кивнул Антон Петрович, громко прихлебывая из чашки. — И я полагаю, что она еще и необыкновенно мила.
 
Произнеся это, он, старательно сдерживая улыбку, искоса взглянул на Романа.
 
Водя пальцем по краю блюдца, Роман заговорил так, словно разговаривал с собой:
 
— Татьяна Александровна... Она такая удивительная. Когда я увидел ее в церкви на Пасху, ее лицо так поразило меня. В нем столько добра и света, оно так красиво, так естественно. И теперь я был у них снова, видел ее. Она удивительна... она добра, она... мне... — он поднял голову и посмотрел в глаза Антону Петровичу. — Мне надо видеть ее.
 
Дядя, слегка смутившись от этого искреннего взгляда, перевел глаза на тетушку.
 
Они молча переглянулись.
 
— Мне надо видеть ее, — повторил Роман, резко вставая из-за стола и подходя к распахнутым створкам террасы.
 
— Ромушка, мы уже решили, — робко произнесла тетушка. — Ближе к вечеру, когда жара спадет, мы все поедем к Адаму Ильичу.
 
— Ближе к вечеру? — спросил Роман, поворачиваясь к ней.
 
— Да. Ближе к вечеру. Сейчас я должна отправиться к Надежде Георгиевне. Мы собирались варить варенье. А ближе к вечеру поедем к Адаму Ильичу и Танечке, угостим их свежим вареньем.
 
— Как? Ближе к вечеру?! — воскликнул Роман. — Мне не нужно ближе к вечеру, мне надо теперь! Теперь! — оперевшись руками об узкий подоконник, он выпрыгнул с террасы, пробежал меж кустами сирени и оказался возле крыльца.
 
— Рома! Ромушка, куда ты? — донеслось с террасы.
 
Роман хотел было броситься бежать прочь от дома, но краем взгляда заметил фигуру Орлика, пасущегося на выгоне за садом.
 
— Вот кто мне нужен! — воскликнул он и через сад помчался к Орлику.
 
Стреноженный толстой веревкой, конь поднял голову и внимательно смотрел на приближающегося к нему Романа.
 
Роман, подбежав, стремительным движением растреножил коня, продел через его зеленый от травы рот болтающиеся под подбородком удила и вмиг вскочил на гладкую, лоснящуюся на солнце спину. Конь сразу взял с места галопом и понес Романа к невысокой изгороди.
 
Роман хлопнул его рукой по крупу, сжал бока ногами. Они перелетели через прясла, старая жердь загремела от удара заднего копыта Орлика.
 
— Айяяяя! — пронзительно закричал Роман, и они понеслись через кусты, по полю, по дороге.
 
Бодрый утренний воздух, настоянный на гречихе, объял Романа, засвистел в волосах, затрепетал в складках рубашки. Дорога, рассекающая поле пополам, стелилась прямо, как стрела, легкий шлейф пыли дымил за мелькающими копытами Орлика.
 
«Вот так! Вот так! Вот так!» — билось в голове Романа в такт скачке.
 
Две версты, разделяющие дома Воспенниковых и Адама Ильича, пронеслись, как показалось Роману, в один миг. С замиранием сердца он сдержал коня, заметив между деревьев белые переплеты окон дома лесничего. Всхрапнув, Орлик пошел шагом. «Боже, помоги!» — подумал Роман, выезжая из леса и неотрывно смотря на дом.
 
Вокруг стояла лесная тишина. Проехав мимо яблоневого сада, Роман спешился и, взяв Орлика под уздцы, подошел к углу дома и остановился. В доме, как и вокруг, было тихо. Орлик потянулся мордой к бочке с дождевой водой. Роман отпустил его и тихо подошел к крыльцу.
 
Все те же деревянные столбики, тот же плющ, в треугольные листочки которого она прятала свои прелестные руки.
 
Дверь была полуоткрыта. Роман осторожно тронул ее рукой. Она бесшумно отворилась, и он вошел в темный коридор. Постояв, он прислушался. В доме было тихо.
 
В коридор выходили три двери. Правая вела на кухню, дверь напротив — наверх. Роман потянул за ручку левой двери. Она отворилась с легким скрипом. Роман увидел часть просторной светлой комнаты, обставленной просто и без затей.
 
— Кто это? — вдруг раздалось слева. Держась за ручку двери, Роман замер. Это был голос Татьяны. Послышался шорох ее платья и скрип стула.
 
Роман шагнул через порог и оказался в комнате...
 
Татьяна стояла возле пришторенного окна, держа в руках пяльцы с натянутой белой материей. На материи что-то было вышито. У ног Татьяны лежал медвежонок, грызя и тиская порванный лапоть.
 
Застыв на месте, Роман и Татьяна смотрели друг на друга.
 
— Вы... — произнесла чуть слышно Татьяна.
 
С трудом сдерживая волнение, Роман шагнул к ней.
 
— Простите меня, — произнес он и, вздрогнув, добавил: — Прошу вас... простите меня, Татьяна Александровна.
 
Она молча смотрела на него, лицо ее, побледневшее сперва, теперь стремительно покрывалось румянцем.
 
— Я... мне так хотелось видеть вас. И вот я приехал, — проговорил Роман пересохшими губами.
 
Татьяна молча смотрела на него, не в силах проронить ни звука. Роман приблизился к ней и, глядя в ее широко открытые глаза, произнес порывистым шепотом.
 
— Я не могу без вас.
 
Пяльцы с вышивкой выскользнули из ее рук и упали на пол. Медвежонок заворчал и стал обнюхивать их. Роман приблизился к Татьяне и, взяв ее прохладную нежную руку, жадно поднес к своим губам. Татьяна вздрогнула и другой ладонью закрыла лицо. Прижав ее пальцы к своим горячим губам, Роман словно оцепенел. Медвежонок обнюхивал белые ботинки Романа и тихо ворчал.
 
Татьяна отняла ладони от лица и прошептала:
 
— Прошу вас...
 
Роман поднял на нее свои горящие любовью глаза:
 
— Я не могу без вас. Эти дни я не находил себе места... Я... я не знаю, что со мной. Я... мне нужно видеть вас. Мне...
 
— Прошу вас, прошу вас... — прошептала Татьяна с дрожью в голосе.
 
— Татьяна Александровна! — горячим шепотом воскликнул Роман, чувствуя, как дрожь охватывает его. — Позвольте мне видеть вас, быть с вами, не отталкивайте меня! Поверьте, я никогда, никогда не причиню вам вреда, я ни на что не рассчитываю, я недостоин вас, но позвольте мне хотя бы видеть вас, прошу вас, заклинаю вас!
 
Он сжал ее руку в своих руках. Прелестное лицо Татьяны пылало. Она опустила глаза, не в силах выдержать неистового взгляда Романа.
 
Медвежонок ворчал и ползал у их ног.
 
— Сейчас придет отец, — прошептала она. — Я не хочу, чтоб он нас застал.
 
— Вы боитесь?
 
— Да. Он любит меня, он очень переживает. Он очень, очень хороший, — быстро произнесла она, словно закрываясь этими словами от Романовых глаз.
 
— Да, да! Он чудный, добрый, сильный! — с жаром подхватил Роман. — Он спас меня в лесу, я так хочу его видеть!
 
— О, прошу вас, Роман Алексеевич, прошу, — начала она, подняв глаза, но, встретившись с его взглядом, вздрогнула, словно от ожога, и замолчала, опустив ресницы.
 
Роман прижал ее руки к своей груди.
 
— Татьяна Александровна, выслушайте меня. Я понимаю вас. Я прошу простить меня за то, что ворвался к вам так неожиданно, за то, что напугал вас. Но послушайте...
 
Он сильней прижал ее руки к груди.
 
Почувствовав биение его сердца, она зарделась еще сильнее и опустила лицо.
 
— Слышите? Так бьется оно каждый день, каждый час, каждую минуту! Я потерял покой после нашей последней встречи, я забросил все свои занятия. Я не нахожу себе места. Мне хочется только одного — видеть вас, быть подле вас. Я умоляю вас разрешить мне это. Ведь это совсем просто... Но нет, нет! Прежде скажите мне, умоляю вас, скажите мне правду. Я знаю, кто я, знаю все недостатки моего характера, догадываюсь, что, вероятно, многим испугал вас. Так скажите мне, ради Бога, скажите прямо, не противен ли я вам? Коли я вам противен — скажите прямо, не таясь и не щадя меня... я пойму это! Поверьте, после этого я буду уважать и ценить вас еще больше и буду рад, если мы останемся добрыми знакомыми. Но тогда я уже ни в коем случае не буду надоедать вам своим присутствием, клянусь вам! Так скажите мне теперь честно: противен ли я вам?
 
Не поднимая глаз и не шелохнувшись, она прошептала:
 
— Вы не можете быть противны. И я... я... мне...
 
Она прерывисто вздохнула и произнесла, сильно волнуясь:
 
— Мне было грустно без вас.
 
Роман прижал ее руки к своим губам, замер на мгновение, а потом покрыл эти руки быстрыми поцелуями.
 
— Роман Алексеевич... — взмолилась Татьяна, но он, как безумный, продолжал целовать ее хрупкие руки.
 
Вдруг за окном послышалось ржание какой-то лошади и Орлика.
 
— Это отец! — прошептала Татьяна, высвобождая руки с такой нежной решительностью, что у Романа замерло сердце. Порывисто наклонившись, она взяла из лап медвежонка уже успевшие побывать в его зубах пяльцы, положила их на стол и, повернувшись к небольшому зеркалу, висящему над комодом, коснулась своих пылающих щек ладонями и потрясенно качнула головой:
 
— Ах, Боже мой...
 
Она была столь очаровательна в своем замешательстве, что Роман, оцепенев от обожания, застыл на месте.
 
За окном залаяла собака.
 
— Он увидит, какая я... Боже всемилостивый! — шептала Татьяна, качая головой.
 
Медвежонок, заслышав лай собаки, сопя, заковылял к двери.
 
— Не бойтесь ничего, — произнес Роман, борясь со своим оцепенением. — Нам с вами нечего бояться!
 
Он повернулся и вышел вслед за успевшим пролезть в дверь медвежонком.
 
Роман и Адам Ильич встретились у крыльца, — один спускался с него, другой ж, наоборот, подходил, озабоченно и сумрачно глядя в землю.
 
— Здравствуйте, Адам Ильич, — произнес Роман.
 
Куницын остановился и, подняв глаза, посмотрел на Романа своим тяжелым взглядом, показавшимся Роману угрожающим. Но через мгновенье седые усы лесничего дрогнули и сдержанная, но искренняя улыбка появилась на лице этого сурового человека.
 
— Здравствуйте, — произнес он своим глуховатым низким голосом и протянул Роману крепкую руку. На нем был темно-синий мундир, фуражка с кокардой, на плече висело ружье.
 
— А я решил — кто-то из лесников пожаловал, — проговорил Куницын, снимая фуражку, и кивнул на Орлика. — А это, значит, вы. Неужели поправились?
 
Он неторопливо достал платок и принялся вытирать им вспотевший, бледный лоб.
 
— Я абсолютно здоров, — произнес Роман, радуясь, что наконец по-настоящему встретился и заговорил с этим непростым человеком.
 
— Ну и слава Богу, — качнул седовласой головой Куницын, косясь на возню медвежонка и грудастого серо-черного пойнтера.
 
— Адам Ильич, я приехал, чтобы поблагодарить вас за то, что вы спасли меня, — сказал Роман. — Спасибо вам.
 
— Полноте... — с усталым вздохом произнес Куницын, пряча платок и снимая с плеча ружье. — Пойдемте лучше в дом. Поля! Гаша! — позвал он, повернувшись к стоящему неподалеку большому сенному сараю.
 
В распахнутых воротах сарая показались две босоногие круглолицые девки. Позевывая и поправляя платки, они подбежали к Адаму Ильичу. Протянув им фуражку и ружье, он приказал:
 
— Соберите-ка нам закусить.
 
Девки проворно скрылись за дверью.
 
Куницын расстегнул верхнюю пуговицу мундира, достал массивный медный портсигар, открыл и протянул Роману:
 
— Прошу.
 
Они закурили.
 
Медвежонок и собака возились на траве поодаль, урча и хватая друг друга, причем мишка часто опрокидывался на спину и отбивался от пойнтера всеми лапами.
 
— Вот. Мать его подстрелили, а он с зимы прижился, — произнес Куницын, с тяжелым выдохом выпуская дым.
 
— Прелестное создание, — заметил Роман, искоса поглядывая в полузашторенное окно.
 
Ему казалось, что Татьяна украдкой наблюдает за ними.
 
Слышно было, как за домом на скотном дворе конюх выпрягает из брички лошадь лесничего.
 
— Я велел вашему жеребцу овса задать, — произнес Куницын, глядя на Романа своими усталыми глазами.
 
— Я и забыл про него! — усмехнулся Роман.
 
— Хороший конь.
 
— Да. Для верховой езды просто исключительный. И вынослив поразительно, можно, к примеру, проскакать от... от... — Роман рассеянно потрогал усы большим пальцем, теряя мысль и обреченно понимая, что желание видеть Татьяну не позволяет ему даже поддержать разговор. Замолчав, он стоял перед Куницыным, теребя усы.
 
Куницын пристально посмотрел на него и произнес:
 
— Что же мы здесь стоим. Прошу.
 
Роман двинулся первым и, миновав коридор, вошел во все ту же комнату. Волнуясь, он обвел комнату взглядом, но Татьяны здесь не было. Зато Поля и Гаша проворно ставили на стол тарелки с закуской и графины с водками и настойками.
 
Расставив все, они быстро удалились.
 
— Прошу, — показал на массивный стул Адам Ильич, а сам сел напротив.
 
Потушив папиросу в маленькой железной пепельнице, он спросил, оперевшись кулаками о стол:
 
— Водки выпьете?
 
— С удовольствием, — поспешил ответить Роман.
 
Они выпили и стали молча закусывать.
 
Роману есть не хотелось, он взял пирожок с вязигой и вяло жевал его, поглядывая на Куницына. Лесничий тоже не очень жаловал все это пряное многообразие сельской кухни. Положив себе кусок копченой курицы, он ел нехотя, устремив тяжелый взгляд в одну точку.
 
«Где же Татьяна? — подумал Роман, рассматривая массивную седую голову Куницына и его суровое лицо. — Должно быть, пошла наверх... Все-таки у него тяжелое выражение лица. Словно он постоянно думает о чем-то безысходном. И горбится так, будто за плечами у него невыносимые страдания. Как удивительно, что рядом с таким суровым человеком — она, тихий, чистый, доверчивый ангел. Мой ангел...»
 
Он вспомнил ее нежные руки, и сладкая волна любовной истомы прошла по сердцу.
 
Куницын налил еще водки, отер усы большой серой салфеткой и вдруг спросил, прямо взглянув в глаза Роману:
 
— А вы к Тане приехали. Правда?
 
Роман замер и, отложив пирожок, тоже взялся за салфетку.
 
— Значит, правда, — мрачно заключил Куницын после обоюдного молчания.
 
Он поднял свою рюмку и выпил. Роман молчал, теребя салфетку.
 
— Да вы пейте, пейте, — с тоской в голосе произнес Куницын, и, снова отерев усы, продолжил: — Я ведь тоже не слепой. Она эти дни места себе не находила. Все посылала справиться о вас. Просила, чтоб я поехал. А я... не могу. Вы не сердитесь.
 
Он замолчал и сидел, уставившись в стол.
 
Роман вдруг почувствовал острую жалость к этому нелюдимому прямодушному человеку. Одновременно он понял, что если теперь не скажет ему все, то потом никогда не простит себе этой слабости.
 
Собравшись с духом, он произнес:
 
— Адам Ильич, я люблю вашу дочь.
 
Не поднимая глаз, Куницын вздохнул и сказал спокойно и мрачно:
 
— Я знаю.
 
Он налил водки, выпил и, помолчав, заговорил:
 
— Я как вас на Пасху у батюшки увидел, так сразу понял, что вы ее полюбите. А теперь вот так и есть. Так и есть.
 
Он замолчал, водя пальцем по салфетке.
 
— Адам Ильич, выслушайте меня, — заговорил Роман. — Ваша дочь...
 
— Она не дочь мне, — резко перебил его Куницын. — Но дороже и ближе у меня нет никого.
 
— Татьяна Александровна — не дочь вам?
 
— Не дочь... Да это и по отчеству видать.
 
— По отчеству? Ах, да! А я и не обратил внимания.
 
Куницын слабо улыбнулся и покачал тяжелой головой.
 
— Да. Вы не заметили. Ну, да что теперь. Выпейте за здоровье моей Танечки, а я расскажу вам...
 
Он замолчал и, горько усмехнувшись, продолжил:
 
— Я вас тогда в лесу встретил и понял — вот оно, от судьбы не скроешься. Да. Как все просто вышло... Да вы пейте, не смотрите на меня.
 
Роман автоматически выпил налитую в рюмку водку.
 
— Она вас тоже любит, — продолжал Куницын. — По ней видать все. Она чиста, скрывать не умеет. Да и что скрывать? Что скрывать? Я вижу, что вы человек благородный, честный. И поверьте, мне от этого еще горше. Будь вы другим, каким-нибудь столичным повесой, я бы знал, как поступить. А сейчас я не знаю. Не знаю.
 
— Адам Ильич... — промолвил Роман, но Куницын поднял руку.
 
— Молчите. Молчите. Я все знаю, мне все видно. Я прожил пятьдесят восемь лет, я командовал полком, дважды ранен. Я видел смерть людей, я много чего видел. У меня была жена. Она умерла. У нас не было детей. Танечку я спас из огня, я удочерил ее, я воспитал ее, вырастил, дал образование, она чудно, чудно поет, поверьте... Да, да, мы уехали из этого гадкого города, где все живы только сплетнями, где ложь, рабство и мерзость. Мы уехали оттуда...
 
Он прервал свою резкую, сумбурную речь и таким же резким, нетерпеливым, но и в то же время по-стариковски неточным движением оттянул свой черный шелковый галстук.
 
— Мы уехали оттуда, — продолжил Куницын, глядя вниз и потирая пальцами морщинистую шею. — Я ненавижу этот город. Там нет ни одной живой души, ни одного честного, бескорыстного человека. Всюду ложь и обман. И вот теперь вы пришли сюда, вы на нашем пути. И хоть я вижу, что вы честный человек, и вы говорите, что любите Танечку...
 
Он смолк, поднял на Романа свои сумрачные глаза и произнес:
 
— Я не отдам ее вам.
 
Роман похолодел.
 
Минуту они молча смотрели в глаза друг другу.
 
Не отводя глаз, Роман произнес с твердостью в голосе:
 
— Я люблю Татьяну Александровну.
 
Куницын застонал и склонил голову, словно от невыносимой боли.
 
— Прошу вас, уходите, — с трудом вымолвил он.
 
Роман встал и неверными шагами двинулся к двери. Все происходящее казалось ему сном, хоть он и чувствовал необычайный душевный подъем.
 
— Нет, постойте! — глухо выкрикнул Куницын, тяжело и резко приподымаясь со стула.
 
Роман остановился у самой двери.
 
— Стойте! Погодите! — Куницын сделал по направлению к Роману несколько шагов и остановился. — Я знаю, бессмысленно просить вас, бессмысленно умолять, чтоб вы оставили ее. Я вижу все. Я вижу, вы теперь не отступите, теперь нас двое и так будет, пока один останется. Стойте! Вы сказали — любите ее. Я тоже люблю ее. Люблю, как единственное дитя, единственного ангела. Вы будете отнимать ее медленно, но я не желаю мук, я хочу справедливости! Слышите? Я хочу справедливости!
 
Он подошел к Роману и, глядя в упор, спросил:
 
— Вы любите Таню?
 
— Люблю, — твердо ответил Роман.
 
— Я не отдам вам ее! Я не отдам ее! — гневно произнес Куницын.
 
— Она будет со мной! — неожиданно проговорил Роман, сильно волнуясь.
 
Куницын отвел взгляд и вдруг быстро спросил:
 
— Вы готовы умереть за Таню?
 
— Готов! — искренне ответил Роман.
 
— И я готов! — в тон ему ответил Куницын. — И вот что я решил...
 
Повернувшись, он подошел к комоду, выдвинул верхний ящик и достал револьвер.
 
— Стреляться с вами я не буду, — твердо сказал Роман.
 
— А мы не будем стреляться! Мы будем судьбу пытать!
 
Куницын подошел к двери и, повернув торчащий из замочной скважины ключ, запер ее.
 
— Мы будем пытать судьбу! — с револьвером в руке он подошел к столу и резким движением наклонил его.
 
Тарелки, графины, приборы — все с грохотом полетело на пол.
 
Сбросив со стола и скатерть, Куницын указал Роману на стул:
 
— Садитесь!
 
Роман подошел и сел.
 
Куницын опустился напротив, быстро переломил револьвер и стал вынимать из него патроны.
 
— Вот... Это будет вернее.
 
Бросив пять патронов на пол и оставив в барабане один, он захлопнул револьвер и положил на стол:
 
— Это наша судьба. У нас, у военных, это называется русской рулеткой. Ни мне, ни вам не будет жизни без Тани, я это знаю. Коли вы человек сердечный и честный, вы не откажитесь испытать наши судьбы. Вы готовы?
 
— Я готов на все, — оказал Роман. Он был бледен. За дверью послышались взволнованные голоса, в нее осторожно постучали. Куницын достал пятак:
 
— Орел — вы, решка — я.
 
Он бросил пятак на стол.
 
Решка была сверху.
 
Сумрачное лицо Куницына слегка побледнело, он нахмурился, но решительно взял револьвер, не глядя три раза крутанул барабан и быстро прижал дуло к виску. В это время за окном мелькнула тень и послышался вскрик Татьяны.
 
Куницын спустил курок.
 
Раздался громкий щелчок.
 
В дверь застучали сильнее, послышались взволнованные женские голоса.
 
Куницын отвел руку с револьвером от виска.
 
Бледный лоб его мгновенно покрылся испариной.
 
— Ваш черед, — еле слышно произнес он.
 
Роман взял револьвер.
 
— Отец! Отец! — послышались крики Татьяны. — Остановись, прошу тебя!
 
Роман вздрогнул от голоса любимой, но, видя перед собой бледное, дышащее решимостью лицо Куницына, его как-то вдруг посветлевшие глаза и подрагивающие усы, три раза прокрутил барабан и прижал тупое дуло к виску.
 
К крикам и голосам женщин за дверью присоединился глухой бас конюха.
 
Роман потянул спусковой крючок.
 
— Нет! — хрипло вскрикнул Куницын, подаваясь к Роману через стол, но Роман потянул сильнее. Щелчок, раздавшийся возле уха, показался Роману выстрелом.
 
Замерев, он держал револьвер у виска. Куницын закрыл лицо руками и, сгорбившись, затрясся в беззвучном рыдании. Роман опустил револьвер.
 
В этот миг дверь треснула и распахнулась от сильнейшего удара.
 
В комнату тяжело ввалился конюх Гаврила, огромный, грузный мужик. Из-за его спины выбежала Татьяна. Мгновенье она с ужасом смотрела на сидящих, потом бросилась перед отцом на колени и, обняв его, зарыдала.
 
Роман положил револьвер на стол и встал. Куницын и Татьяна плакали, обнявшись. На мгновенье Татьяна обернула к Роману свое заплаканное, полное искреннего страдания лицо и прошептала:
 
— Уйдите!
 
Роман повернулся и вышел.

 

253

поделиться