Вы здесь

Роман

Роман 
© Владимир Сорокин 
1985-1989 
Москва, Россия 
Часть вторая 
III - IV 

III
 
Субботний ливень прошел не даром для крутояровских лесов: миновало три-четыре дня — и появились первые босоногие вестники еще одной страсти семьи Воспенниковых. Ими оказались ребятишки и бабы, набравшие по полным кузовкам молодых, только что вылезших из земли грибов.
 
Решено было идти в четверг, и после долгих сборов, многословных препирательств и подробных обсуждений настал долгожданный час.
 
Появившееся недавно солнце еще выпутывалось из объятых прохладой лип, когда Аким подогнал к дому Воспенниковых новую, набитую сеном телегу и, спрыгнув, поспешил к крыльцу, на котором стояла Аксинья с двумя корзинами упакованного съестного.
 
— Здорово, кума! Давай-ка! — взял Аким у нее корзины. — Где же хозяева?
 
— Здравствуй. Сейчас, чай, выйдут, — усмехнулась кухарка, отводя глаза от белозубой улыбки Акима.
 
Она была в черном сарафане с серым передником и в лаптях.
 
— Никак и ты собралась?
 
— А чаво ж! Покелича грибы полезли, надобно ухватить.
 
Она стала поправлять свой синий в мелкую белую крапинку платок.
 
— Ну и ладно. Чего дома сидеть, — заключил Аким и, снеся корзины к телеге, принялся пристраивать их.
 
Аксинья посторонилась и пропустила на крыльцо Антона Петровича, одетого во всю ту же крестьянскую одежду, с соломенной шляпой на голове, с корзиной в руках.
 
— Так, так! — он быстро спустился по ступеням. — Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок! Карета подана! Отлично! Не развалится?
 
— Помилуй Бог, — качнул головой Аким. — Новехонькая, только что купил.
 
— Да, да, да... совсем новая телега. Я с крылечка не заметил, — согласился Антон Петрович и, изогнувшись, выпятив вперед живот, посмотрел на небо. — Что ж, природа дарит нам чудненький денек. Лида! Поспешай, моя радость, не то боровики разбегутся!
 
Но вместо Лидии Константиновны на крыльце появился Роман. В отличие от дяди, он был одет слишком по-городскому: серая шляпа, замшевая куртка, кремовые брюки, заправленные в хромовые сапоги.
 
— Доброе всем утро! — крикнул он и легко спрыгнул с крыльца на землю.
 
— Экий вы красавец, Роман свет Алексеевич! — засмеялся дядя, бросая корзину в телегу и обнимая племянника. — Не боишься в лес в таком наряде? Я вон в лаптях, по-русски! А?
 
Антон Петрович слегка присел и, захлопав увесистыми ладонями по коленям, запел:
 
Эх, лапти, да лапти, да лапти мои!
Эх, лапти, да лапти, да лапти мои!
Ты не бойсь носить-тё,
Тятька новые сплятёть!
Аким и Аксинья смеялись, качая головами.
 
— Ну вот, Антоша, с утра да за пляску! — послышался мягкий голос тетушки.
 
Она стояла на крыльце — стройная, в длинном глухом зеленом платье с кружевными манжетами и воротником, с маленькой шляпкой на голове и с корзиной в руке.
 
— Лидочка, свет мой невечерний! — загремел Антон Петрович, воздевая кверху руки. — Поедем вместе к Берендею в гости!
 
— Поедемте, поедемте! — весело ответила тетушка, спускаясь вниз. — Аксюша, квас положила?
 
— Положила, а как ж без него? — в своей манере, вопросом на вопрос, ответила Аксинья.
 
— Садитесь сюды, Лидья Костатевна! — суетился Аким, расправляя своими смуглыми руками сено в телеге.
 
— Спасибо, Акимушка.
 
Сразу шесть мужских рук подхватили ее, и она оказалась в середине телеги.
 
— Ну, совсем как принцесса на горошине! — засмеялась тетушка.
 
— Не принцесса, а королева, Мария-Антуанетта, Жанна д’Арк, Елизавета Английская! — гремел Антон Петрович, целуя тетушкины руки.
 
— А мне кажется, тетушка, вы сейчас напоминаете боярыню Морозову, — проговорил Роман, подсаживаясь на край телеги.
 
Воспенниковы засмеялись. Антон Петрович взгромоздился на телегу и закричал:
 
— Аллюр два креста! Марш, марш!
 
Аксинья села сзади, Аким спереди, разбирая вожжи.
 
— Поехали! — крикнула тетушка, и лошадь, не ожидая удара вожжой по серой спине, взяла с места.
 
— Куды править? — спросил Аким, когда проехали липы.
 
— В Мамину, наверно, Антоша? — откликнулась тетушка.
 
— Нет, mа chérie. В Маминой теперь весь Крутой Яр днюет и ночует. Там нам делать нечего.
 
— Так куда же? — Тетушка обеими руками держалась за массивное плечо Антона Петровича.
 
— Нешто в Выруб? — пробормотал Аким.
 
— Нет, друзья мои! Дальше! Путем нехоженым к святоому Граалю! — пропел Антон Петрович и серьезно добавил: — На Усохи! Через бор, через Желудевую Падь. Вот каков маневр!
 
— Ох, далече-то как! — тихо засмеялась Аксинья.
 
— Круто! — весело мотнул головой Аким. — Часа за два доедем.
 
— За два?! — грозно воскликнул дядя. — Это ты, солдат отечества, лихой наездник, говоришь мне! А ну, гони свою клячу, чтоб через час там были! Гони!
 
— Антоша, да что ты, право... — начала успокаивающе Лидия Константиновна, но Аким уже стал нахлестывать лошадь вожжами и телега набрала ход.
 
— Другое дело! — закричал Антон Петрович. — Так держать! Зюйд-зюйд-вест, паруса по ветру!
 
Подпрыгивая на ухабах, телега неслась к сосновому бору.
 
Солнце взошло над дальним лесом и косыми лучами заливало засеянные рожью, овсом и гречихой поля. Ехать было свежо и не пыльно: ливень так промочил землю, что сейчас, четыре дня спустя, земля была влажной, а во впадинах дороги еще стояла вода. По пути телега обогнала несколько крестьян, по-видимому, идущих в лес драть лыко. Они снимали шапки и, желая здравствовать, провожали телегу долгими взглядами, загораживаясь руками от низкого, набирающего силу солнца.
 
Когда въехали в сосновый бор, лошадь пошла шагом, Антон Петрович поворчал, но, смирившись под давлением супруги, решил рассказать одну из своих известных всем историй, которыми он обычно коротал дорожное время. Истории эти были совершенно замечательные по своей простоте, ясности и тому особенному русскому юмору, суть которого, по мнению Романа, заключалась не в содержании, а в форме, то есть в искусстве рассказать в лицах на вид не очень-то и смешной случай. Антон Петрович владел этим искусством в совершенстве и поэтому рассказывал свои истории по многу раз. Их знали и любили все родные и знакомые, кухарки и конюхи, простые деревенские мужики и бабы. Действовали эти монологи безотказно, как бельгийские ружья: стреляя в слушателей зарядом задора и удали, они всегда попадали в цель, вызывая безудержный смех, хотя суть истории и даже манера исполнения была слышана уже десятки раз. И сейчас, когда Антон Петрович, вздохнув и как-то подобравшись, начал своим поставленным актерским голосом: «М-да. Помню, лет эдак двадцать назад на Воздвижение отправился я в этот бор пострелять рябчиков...» — все повернулись к нему, затихнув в радостном ожидании, стараясь не улыбаться и делая как можно серьезные лица.
 
— Отправился, друзья мои, не слишком рано, эдак часу в девятом. Походил, поднял пару, но в то утро местная наша Диана благосклонна ко мне не была. Ну, а у меня правило строгое: коли по паре подряд промазал — поворачиваюсь и иду восвояси. Так тогда и сделал. Иду, ружье за плечом, настроение эдакое сатирическое. А кругом осень: сосны скрипят, трава пожелтела, небо хмуро. В общем, унылая пора, очей очарованье... Так вот. Иду и возле нашего камня вижу коляску, запряженную парой. В коляске мужик почтенного возраста. Но не наш. И сразу я понял, что ждет он свата, то бишь отца жениха, а сам он — отец невесты. А раньше в наших палестинах у селян был такой обычай: после того как сваху засылали к невесте и родители давали согласье, договаривались «бить по рукам», то есть сваты встречались на Воздвиженье возле этого камня, били по рукам, распивали бутылку и разъезжались, чтобы в воскресенье играть свадьбу. Я подхожу, он шапку снял, поклонился. «Кого ждешь?» — говорю. «А, — говорит, — Степана Кузнеца». «А сам откуда?» — «Из Мокрого», — говорит. «Ну что, — говорю, — согласны породниться?» — «Стало быть, — говорит, — согласны». А сам вижу — нервничает. Я спросил: а что ты так весь дергаешься — или боишься чего? Да, говорит, хоть сваха-то и говорила про них ладно, а сам-то не видал. Поэтому значит, и нервничает. Ну, я его успокоил, сказал, что семья справная, люди работящие, богобоязненные, все у них на своем месте. Только, говорю, сам-то Кузнец на ухо туговат. Так что ты уж говори с ним как можно громче. А то он, когда тихо разговаривают, не слышит и обижается. Ну, он меня поблагодарил, поклонился. Я пошел. Миновал воон те три сосны, они тогда поменьше были, и прямо на этом месте встречаю Кузнеца. Гонит он свою лошадку, что твой Ганнибал, не жалея. Но меня увидел — остановился, шапку снял. Желаем, говорит, здравствовать. А сам весь так и сияет. В новом армяке, в поддевке в красной плисовой, сапоги блестят. Здравствуй, говорю, Степан. Видел я твоего свата только что. Ждет он тебя возле камня. Он так весь и задрожал, глаза блестят. Сват-то мужик богатый, сразу видно. Начал меня расспрашивать. Я ему все пересказал, и про коляску, и про лошадей, про дуги расписные. Но, говорю, Степан, есть одно обстоятельство. Сват твой мужик справный, но только на ухо туговат. Так что ты ему говори погромче. Тогда и поладите. Кузнец шапку снял, поблагодарил меня и ну настегивать. А я, неудачный охотник, встал вот так. И стал слушать...
 
Тут Антон Петрович сделал знак Акиму, тот остановил лошадь, дядюшка спрыгнул на землю, отошел и встал чуть поодаль, благоговейно скрестив руки на груди. Слушатели замерли, губы их уже начали расползаться в улыбке.
 
— Стою вот так, кругом тишина, только сосны поскрипывают. А там вдали слаабо-слаабо бренчит Кузнецова телега. Но чу — остановилась. Доехал, значит, до камня. Опять тишина. И вдруг на весь лес...
 
Антон Петрович глубоким вздохом набрал в грудь побольше воздуха и стал кричать так оглушительно, громко и протяжно, с таким воодушевлением, что все сидящие в телеге закачались от смеха, а лошадь, как от выстрела, испуганно присела, оглядываясь и прядая ушами:
 
— Здорооооово!!!
 
— Здорооооовоооо!!!
 
— Как доехаааал!!!!
 
— Ничавооооо!!!
 
— Хороши лошааадки!!!!
 
— У тебя тоже хорошиии!!!
 
— Ну, что столкуимсиии?!!!
 
— Столкуимсиии!!!!!
 
— А сколько за девкой дааашь?!!
 
— Да не обииижуууу!!
 
— Две коровы дааашь??!!!
 
— Даааам!!!!
 
— Лошадь даааашь?!!
 
— Две даааам!!!
 
— Овечек даааашь?!!
 
— Дюжину даааам!!!
 
— Холстинки даааашь?!
 
— Дааааам!!!!
 
— Девка-то работящаааая???!!!
 
— Работащаааая!!!!
 
— Прясть да ткать умеет??!!!
 
— Умееет!!!
 
— А к моему-то пойдеееет?!!!
 
— Пойдеееттт!!!
 
— Сама-то не крива?!!
 
— Нееет!!!
 
— Не горбааата?!!
 
— Неееет!!!
 
— В церкву ходиииит?!!
 
— Хооодиииит!!!
 
— Сынов рооодиииит??!!!
 
— Рооодииит!!!
 
— Ну, а мы тоже не гооооль!!!
 
— Скоко лошадеееей?!!
 
— Двееее!!!
 
— Скоко короов?!
 
— Двееее!!!!
 
— Семья большая?!!!
 
— Семь дуууш!!!
 
— Сынов три?!!!
 
— Трииии!!!
 
— Баб три?!!!!
 
— Триии!!!
 
— Ну, по рукааам?!!!
 
— По рукаам!!!
 
Антон Петрович кричал, раскрасневшись, присев, растопыря ноги и чуть разведя руки на манер орущего мужика. Он искусно изображал Кузнеца — истошным высоким голосом, и мокровского мужика — густым надрывистым басом. Сосновый бор гудел от этой переклички, слушатели смеялись изо всех сил.
 
— Антоша... Антоша... — хохотала, обливаясь слезами, тетушка. Роман смеялся, упав спиной на сено.
 
— Ох, лихо мне! — причитала Аксинья, кончиком платка вытирая выступившие слезы.
 
— Ах-ха-ха-ха!!! — заразительно хохотал Аким, откидываясь назад и скаля белые зубы. Лошадь косилась на них, беспокойно поводя ушами.
 
— Вот так-то старички шутили! — заключил Антон Петрович, садясь в телегу с довольным видом сделавшего свое дело человека.
 
— Антоша... Антоша, ты просто настоящий мучитель! — проговорила Лидия Константиновна, в изнеможении склоняясь к нему.
 
— Да что ты, радость моя. Я твой верный раб, сатрап и вассал! — весело бормотал он, целуя ее хрупкие руки.
 
— Антон Петрович, вам цены нет! — Роман обнял дядю за плечо.
 
— Ох, потешили-потешили! Ах-ха-ха!!! — не унимался Аким, поддергивая вожжи и трогая лошадь с места.
 
Телега дальше поехала по мягкой, устланной хвоей дороге. После соснового бора потянулся смешанный лес, постепенно перешедший в частый бесконечный березняк. Дорога стала забирать вправо, березняк опять сменился старым лесом, изредка пересеченным заросшими просеками. По одной из этих просек и пролег путь.
 
Буйно разросшийся малинник обступил дорогу. Тетушка потребовала остановиться, и некоторое время все, кроме Акима, собирали мягкие прохладные ягоды.
 
Потом поехали дальше, женщины угощали мужчин из ладоней. Просека неожиданно оборвалась, лес расступился, и телега въехала на широкий скошенный луг. Залитый солнцем, обрамленный могучей лесной стеною, он был необычайно красив. Это был знаменитый Бабий луг, принадлежащий некогда деревне Усохи, пятнадцать лет назад сгоревшей дотла. Теперь луг косили для какого-то Вениамина Пантелеевича Селиверстова, проживающего в верстах двадцати отсюда.
 
— Ох, лепота-то! — покачала головой Аксинья. — Поди, годов пять не была здеся.
 
— Да. Чистой лужок, — произнес Аким, заставляя лошадь объехать поросшую осокой лужу. — Как же они с отседа возют? Далече так.
 
— Так-то вот и возют. Как возить-то? Как возили, так и возют.
 
Посередине луга стоял могучий раскидистый дуб.
 
— Аким, правь под дубок. Там бивуак раскинем, — приказал Антон Петрович. Аким послушно кивнул.
 
Когда подъехали и встали под дубом, Роман поразился величию старого дерева. Дуб был в добрые два обхвата, крона раскинулась густой зеленой тучей.
 
— Вот тут в тенечке и постоишь, — Антон Петрович слез с телеги и протянул руки Лидие Константиновне.
 
Привстав, она обняла его за плечо, а он легко вынес ее из телеги, поставил на землю.
 
— Как здесь красиво! — воскликнула тетушка, поправляя шляпку. — Антоша, а где же была деревня? Я не узнаю мест.
 
— Вон там, за березняком, — махнул рукой Антон Петрович.
 
— Там и стояла, родимая, — с припевом произнесла Аксинья.
 
— Дядя, отчего они сгорели? — спросил Роман, хотя хорошо знал, что Усохи сгорели ночью от шаровой молнии.
 
— У, брат, это особая история! — веско произнес Антон Петрович, вынимая из телеги свой объемный кузовок. — Стояла душная летняя ночь. Покой и безветрие царили кругом. Березовый лес темнел, понимаешь, неподалеку эдакой зеленой громадой. Покрытые соломой избы казались стогами сена. Цикады выводили свои рулады. И вот во время всей этой красоты вдали, над полем, показался светящийся шар. Он медленно плыл, приближаясь. Все, понимаешь, замерло, а он все плыл, и плыл, и плыл. Подплыл и ударил в трубу крайней избы. Крыша загорелась, заметались различные тревожные тени... (Аксинья украдкой перекрестилась.) Ну, и сгорела деревенька Усохи в одночасье дотла!
 
— Грустная история, — произнес Роман с полуулыбкой.
 
— Да, бедные мужики, — вздохнула тетушка.
 
— А что, грибы-то здесь будут?
 
— Как не быть. Тутова самые грибные места, — с готовностью ответила Аксинья.
 
— Если мы сегодня не наберем кузова боровиков, рублю себе руку по приезде! — торжественно объявил Антон Петрович, доставая часы. — Итак, Аким, встретишь нас через два, нет, через три часа у Гнилой канавы. За мной, милые мои!
 
Он размашисто зашагал в сторону леса. Роман, тетушка и Аксинья, подхватив свои кузовки, двинулись за ним. Лес, обступающий кругом Бабий луг, был исключительно березовым, старым. Мощные белоствольные деревья стройно тянулись вверх и высоко-высоко наверху раскрывались кудрявыми кронами. В лесу было прохладно, невысокая травка стелилась вкруг черных, бугристых оснований берез.
 
— Ну, теперь идем веером, направление — норд, курсом на Недоруб и Гнилую канаву! — громко оповестил Антон Петрович и вдруг жестом патриция, повелевающего прикончить побежденного гладиатора, указал перед собой. — Вот он!
 
Лидия Константиновна пошла по указанному направлению, возле могучей березы присела и, со словами «Ой, какая прелесть!», вытащила из травы крепкий, толстобокий боровик.
 
— Смотри, Ромушка, какой красавец! — протянула она гриб Роману.
 
Он подошел и взял гриб из тетиной руки:
 
— Это к удаче. Значит, белых наберем.
 
От влажного гриба шел мягкий неповторимый аромат, который заставил Романа затрепетать, вспомнить детские радости грибной охоты. Светло-коричневая шляпка боровика была с одного бока изъедена слизнем, крепкая ножка завораживала своим плавным текучим изгибом. Роман поднес гриб к лицу и, закрыв глаза, с наслаждением вдохнул грибной аромат.
 
«Какая красота, — подумал он, рассматривая лежащий на ладони гриб. — Сколько подробной ювелирной работы проделано для такого невзрачного существа. Да и что такое гриб? Растет из земли, незаметно в траве. И кому нужен? Обойдутся без него и люди, и животные. Неужели для одного слизняка сотворена эта плоть с мельчайшими прожилками, эта прелестная шляпка с белой подкладкой, этот чудный, ни с чем не сравнимый запах? Вряд ли. Вряд ли вообще есть причинность в природе, та причинность, что доступна нашей логике, по словам Канта, привносимая в мир явлений познающим субъектом. Нет ее. Этот гриб создан не для нас. И не для слизняка. Вообще ни для чего. С тех пор как мы потеряли рай, все это — ни для кого, ни для чего... Но, Боже, зачем же это так красиво?»
 
Очнувшись, Роман пошел за удаляющейся Лидией Константиновной.
 
Справа, меж белых стволов, мелькала соломенная шляпа Антона Петровича, бормотавшего, обходя березы:
 
— Вот вы где, толстобокие, вот вы где, пухлотелые...
 
Аксинья была где-то слева.
 
Догнав тетушку, Роман отдал ей первую находку, а сам направился круто вправо и, оказавшись вскоре в одиночестве, пошел меж деревьев.
 
По складу своего характера он не мог быть настоящим грибником: не хватало терпения и душевного равновесия. Он двигался довольно быстро, обходя березы, обшаривая быстрым взглядом траву, и не успел еще вжиться в образ грибника, как россыпь белых грибов встала у него на пути. Роман присел перед ними на корточки. Они росли прямо на чистом месте, в редкой, как бы свалявшейся траве. Очаровательная семейка белых грибов: коренастый крепыш-отец с сухим березовым листом на шляпке, рядом изогнувшаяся в поклоне мать, а кругом — раз, два, три, четыре...
 
Роман считал толстопузых крепкоголовых деток, и губы его растягивались в улыбке: все, все забытое, детское вставало перед глазами, вылезало из заросшей травой памяти вместе с этими грибами. Он вспоминал, как однажды он, кудрявый десятилетний мальчуган, заблудившись в Вырубе, наткнулся на поляну белых грибов. Это было так невероятно, что сперва он решил, что перед ним мухоморы. Но подойдя, он оказался в настоящем грибном царстве. Поляну окружал старый лиственный лес, а на ней росли сотни белых грибов. Тогда Роман боялся подойти к ним, потому что везде, везде торчали коричневые головки, на них можно было наступить. Он долго стоял, завороженно глядя на поляну, потом вытряхнул из своей корзины рыжую груду лисичек и принялся за белые. Он вынимал их руками из земли, клал в корзину и таким образом прокладывал себе дорогу по поляне. На середине поляны корзина оказалась полной. Тогда он снял с себя рубашку и вскоре наполнил и ее. Тем не менее, на поляне осталось еще множество грибов, они торчали то тут, то там, дразня своей крепостью и чистотой. Десятилетний Роман принял тогда ответственное решение: он высыпал грибы из рубашки кучей на середину поляны и стал рвать остальные, складывая в эту кучу. Куча росла, Роману казалось бесконечным это хождение с вырванными грибами в руках к ней, но он трудился как одержимый. Когда он сорвал последний гриб, куча поразила его. Добрых десять ведер вмещала эта коричнево-белая груда. Роман подхватил корзину и побежал на край Выруба, стараясь замечать дорогу. Он бежал и кричал в надежде, что его услышат крутояровские босоногие ребятишки, с которыми он отправился по грибы и от которых оторвался, благодаря своему быстрому негрибному шагу. Но ребята были уже где-то далеко. Никто не отзывался. Наконец маленький Рома выбежал на край, поставил корзину, долгими продолжительными криками вернул ребят. Он показал им корзину и целый день, до самого вечера, они ходили по Вырубу в поисках волшебной поляны. Но старый лес скрыл ее навсегда. А бело-коричневая куча часто потом снилась Роману. Обычно во сне он шел к ней ночью через черный лес и, найдя, долго стоял над серебрящейся под луной грудой...
 
«И ведь это действительно было, — думал Роман, выдирая из земли гриб и удерживая его на ладони. — И грибы были такие же, и лес тот же. И трава, и воздух. Что же другое? Я? Но вот я испытываю те же чувства, что и двадцать лет назад. Но что же все-таки изменилось? Почему так щемит сердце и так грустно? Оттого, что этого уже не будет? Но ведь будет другое, много другого — радостного, неожиданного, нового. Отчего же мы так жалеем каждое ушедшее мгновенье? Оттого, что уже никогда, никогда не буду я тем десятилетним мальчиком и мир для меня никогда уже не будет так притягателен и, главное, так бесконечно непознаваем, как тогда. Мы не по молодому телу тоскуем, а по незнанию мира, ибо в незнании человек невинен, безгрешен. Рай — это незнание, а незнание — это вечная молодость».
 
Уложив в кузовок большой гриб, Роман раскрыл складной нож и аккуратно срезал остальных «членов семьи». Где-то недалеко стала куковать кукушка.
 
«Ну-ка, сколько ты мне отпустишь?» — подумал Роман и стал считать вслух:
 
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть.
 
Кукушка смолкла.
 
— Немного! — усмехнулся он, вставая и вешая кузовок с первой добычей на плечо. — А впрочем, за шесть лет можно ох как много успеть, Роман Алексеевич! Если, конечно, не лениться.
 
Слева аукнула Аксинья.
 
Ей тут же ответили дядюшка и тетушка.
 
Роман никогда просто так не откликался. Все знали эту манеру, и никто повторно не стал кричать.
 
Солнце уже поднялось и светило сверху, пронизывая белоствольный лес теплыми лучами. Среди берез было спокойно и свободно. Грибы попадались не очень часто, но Роман и не стремился набрать кузовок. Обходя белые деревья и всматриваясь в невысокую траву, он думал вовсе не о грибах, а о чем-то неуловимом, так необходимом ему, что невозможно описать или осмыслить, а можно лишь почувствовать и, окружив картинами приятных щемящих воспоминаний, переживать, переживать с чуть растерянной улыбкою на устах...
 
Сейчас в этом чистом утреннем березняке он опять вспомнил Зою, их встречи, поцелуи и объятия. Тогда, три года назад, он абсолютно был уверен, что это будут первые и последние познанные им женские губы, что Зоя станет его единственной женщиной, настоящим другом и опорой. Теперь вся былая уверенность, все его надежды и искренние порывы казались детскими, по-мальчишески наивными и опрометчивыми. Красивое Зоино лицо стояло в его воображении, Зоя улыбалась, грациозно сидя на лошади, и в этой ослепительной завораживающей улыбке был крах всех надежд и порывов.
 
Только теперь он понял, в чем он ошибся и чего не смог разглядеть в Зое. Неожиданно на ум пришла эта история с грибной поляной. Роман, усмехнувшись, подумал, что он, как мальчишка, нашел волшебную Зою и, оставив ее, решил вернуться, чтобы забрать уж наверняка, но лес не пустил его к ее душе. Его ошибка была в том, что он оставил ее, не решившись взять все сразу. А не смог разглядеть он в ней то, что была она целиком дитя Леса, Леса по имени Жажда Желаний, и этот Лес навек сохранил ее.
 
«Она и тогда уже поражала меня своей жадностью к новым переживаниям, к новым поворотам наших чувств. Постоянно, ежеминутно она хотела нового, она жгла огонь нашей любви, бросая в него все новое и новое, ибо только новое могло поддерживать пламя. А теперь ей нечем кормить огонь. Все сожжено, и нового нет больше... Но, Боже мой, какая жажда была в ней, какая жажда желаний!»
 
Прямо перед ногами Романа из травы выглянули три красные шляпки. Роман срезал грибы, но все три подберезовика оказались гнилыми, несмотря на прелестный цвет и форму.
 
«Так и человек, — усмехнулся он, отбрасывая прочь изъеденные червями грибы. — Никто не знает, что у него внутри. А красота... это такое искушение, такая сила. Она может скрыть многое. Но и простить за нее можно многое».
 
Где-то далеко слева послышалось ауканье.
 
«Надо бы поближе к ним держаться, — подумал Роман, — а то будут ждать меня».
 
Он шагнул влево и пошел по красивой естественной аллейке, но вдруг услышал поблизости какие-то странные звуки. Словно кто-то плакал или хныкал как-то глухо и неразборчиво. Роман осторожно двинулся на звук и вскоре стал различать что-то впереди, меж березовых стволов. Он пошел еще тише и осторожней, прячась за березами. Через шагов двадцать он остановился за развилкой толстых берез.
 
Отсюда ему открылась небольшая прогалина, на которой лежал мертвый лосенок. Поперек лосенка пристроился матерый волк. Положив передние лапы на разорванный, кровавый живот лосенка, он с жадностью отрывал куски потрохов и, не жуя, быстро проглатывал с каким-то омерзительным всхлипывающим стоном. Серая, приплюснутая сверху голова волка напоминала булыжник, мутные желтоватые глаза казались незрячими. Узкая, словно щучья, морда была вымазана в крови.
 
Затаив дыхание, Роман смотрел, и чувство омерзения овладевало им. Побелевшими руками он осторожно вытащил из кузовка складной нож, опустил кузовок на землю.
 
Волк вцепился в край ребер, дернул, отчего туша лосенка тоже дернулась. Кости захрустели под его зубами. Роман сжал нож правой рукой. Во всей этой сцене кровавого пиршества среди белоствольного, залитого светом леса было что-то омерзительно-непристойное. Эти утробные всхлипы, этот хруст молодых костей, эти бессильно отброшенные копыта и, наконец, эта серая голова-булыжник с глазами убийцы заставили Романа содрогнуться от ненависти.
 
Не помня себя, он поднял вверх кулак с ножом и с пронзительным криком бросился из-за берез на волка. Вялый и малоподвижный до этого, волк мягко спрыгнул с туши и, злобно клацнув кровавыми зубами, побежал от Романа в глубь леса. Хвост его, толстый и неподвижный, как полено, волочился за ним. Волк бежал не очень быстро, мягко перебирая лапами, подбрасывая худощавый зад и часто косясь на Романа, который, наоборот, несся изо всех сил, держа руку с ножом наготове.
 
Видя, что противник не отстает, волк перестал оглядываться и прибавил ходу. Серое длинное тело его стало еще длиннее и как бы распласталось над землей. Расстояние между ними стало расти, Роман начал уже замедлять бег, но вдруг волк резко остановился и, развернувшись мордой к Роману, присел на напружинившихся лапах. Это было так неожиданно, что Роман тоже остановился.
 
Шагов десять разделяли их.
 
Зверь смотрел на человека желтыми глазами, скаля рот и слабо рыча. Хвост его поджался к ногам, словно пружина для прыжка. Роман облизал пересохшие губы и медленно двинулся к волку. В душе его не было и тени страха, желание схватки переполняло Романа, каждый мускул его был напряжен, кровь отлила от лица, сердце гулко стучало. Волк присел ниже, зарычал. Морда его и передние лапы были запачканы кровью.
 
Роман шел на него.
 
Зверь слегка подался назад и с резким хриплым выдохом бросился на Романа. Прыжок его оказался настолько стремительным, что Роман лишь успел выставить вперед левую руку, в локоть которой мгновенно вцепились волчьи зубы. Пошатнувшись, отступив назад, но не опрокинувшись, Роман изо всех сил ударил волка ножом в бок, короткое лезвие словно провалилось в пустоту. Волк мгновенно выпустил локоть и, вывернувшись, схватил зубами у предплечья руку с ножом. Роман в свою очередь схватил его левой рукой за загривок и упал на него. Волк завертелся всем телом, рыча и сжимая руку так, что Роман вскрикнул от боли и со всей силы ударил левым кулаком волка по голове. Волк выпустил руку. Роман тут же ударил его ножом по морде, потом по голове, схватив при этом левой рукой за шею. Но нож не вошел в эту плоскую широкую башку и, скользнув по ней, словно по булыжнику, рассек Роману палец на левой руке. Это придало силы и ненависти: не по-человечески зарычав, он прижал скалящуюся и кусающуюся голову волка к земле левой рукой, а правой стал наносить удары ножом в светло-серый бок. Волк задергался, вывернулся из-под руки, зубы его вцепились в бок Романа. Не щадя пальцев, Роман схватил его за морду, отстранился и со всего маха ударил ножом в широкую шею. Короткое лезвие ткнулось во что-то твердое, словно в камень. Волк задергался всем телом, силясь вырваться, но Роман ударил еще, еще и еще, всаживая нож в шею зверя. Лапы волка вытянулись, словно ища что-то в траве, он захрипел и задергался уже бессильно, беспорядочно. Роман держал его до последнего, непрерывно нанося удары и, когда наконец это серое лохматое тело затихло, вытащил нож и в изнеможении упал на спину.
 
Бесконечные березы уходили в высокое синее небо, неразличимые листья слабо шелестели, солнце играло в их зелени.
 
— Я убил тебя... — хрипло прошептал Роман. — Я убил, тебя, убийца...
 
Глаза его наполнились слезами, березы, небо, листва — все смешалось в них.
 
— Я убил, — шептал он, плача и смеясь. — Я убил, тебя, убил.
 
Истерическая дрожь стала овладевать его телом. Раскинув окровавленные руки, правая из которых еще сжимала нож, Роман дрожал, всхлипывая. На лице его содрогался каждый мускул, в голубых, широко раскрытых глазах стояли слезы, а побелевшие губы все шептали:
 
— Убил... я убил тебя, убил...
 
Вскоре он закрыл глаза и после нескольких минут дрожи впал в забытье, которое было, по-видимому, чем-то средним между обмороком и сном обессилевшего человека...
 
Он очнулся от тупой ноющей боли. Приподнявшись, Роман сел.
 
Ныл укушенный бок, болел локоть левой руки. Роман посмотрел на свои руки — они были все в крови. Из рваных ссадин и пореза сочилась кровь, мизинец на левой руке распух и не сгибался. Морщась от боли, Роман сдвинул прокушенный, намокший кровью рукав куртки с локтя и обнаружил рваную рану. Правая рука тоже была покусана, но тут, к счастью, замша спасла руку от волчьих зубов.
 
Роман встал, зажав локоть. Перед ним лежал мертвый волк — большой матерый зверь. Пасть его была приоткрыта, помутневшие глаза смотрели в сторону. На волчьих голове и шее виднелись кровавые следы.
 
«Неужели я убил его? — подумал Роман, разглядывая зверя. — Я, вот этими руками? Убил волка, которого ни разу раньше близко не видел?»
 
— Я убил волка, — произнес он, усмехнувшись. — Я убил волка!
 
Смех быстро вошел в него, и Роман засмеялся, качая головой. Все случившееся показалось ему каким-то детским сном, наваждением. Он смеялся, раскачиваясь над неподвижным волком, кровь капала на кремовые брюки.
 
Посмеявшись, Роман вспомнил, что он в лесу, что он совсем недавно собирал грибы, слышал, как аукаются родственники. Кузовок он бросил у березовой развилки, шляпу потерял, когда бежал за волком.
 
«Пойду к Акиму, — решил он, поддерживая начавшую побаливать руку, — он домой отвезет... Или нет, прямо к Клюгину, тот перевяжет. А может, пойти дядю найти? Но где? Они ведь часа два еще проходят... черт возьми, рука ныть начинает».
 
Оттянув тяжелый, пачкающий кровью рукав, он стал осматривать пораненный локоть.
 
«Да. Как он зацепил глубоко. Я и не почувствовал вначале ничего... Надо перевязать, чтоб кровь не шла...»
 
Опустившись на колени, он выпростал из брюк низ своей голландской рубашки, оторвал две не очень ровные полосы и перетянул локоть. Тонкая льняная материя сразу пропиталась кровью.
 
«Какой все-таки неповторимый цвет, — улыбнулся Роман. — И мы его носим в себе, все это в нас плещется, как в бочонке».
 
Бочонок напомнил о воде. Роман облизал сухие губы: пить хотелось сильно.
 
«У Акима в телеге бочонок с квасом. Пойду к нему. К Гнилой канаве. Это тут рядом... А вдруг он еще не поехал туда и стоит себе под дубом? Мне тогда его ждать придется... Но, хотя, подожду, ничего страшного. Главное — там вода есть. Можно напиться».
 
Он встал с колен, осмотрелся и, сориентировавшись по солнцу, гревшему уже не по-утреннему тепло, двинулся влево.
 
«А волка я найду потом, — думал он, запоминая место. — Вот еще прогалина, вон поваленная береза. Найдем потом с Акимом, все умрут от удивления...»
 
Рука болела и продолжала сочиться кровью. Пурпурные капли выступали на повязке и, успевая сверкнуть на солнце, падали вниз, на траву, на брюки, на сапоги.
 
Роман шел, поддерживая руку, стараясь не замечать боли. Залитый солнцем березовый лес расступался перед ним величественно и неторопливо. Наверху перекликались птицы, кузнечики ожили в траве на прогалинах. Все было радостно, светло, зелено, как будто ничего не произошло. «Вот ведь как красиво, — устало улыбался Роман, стараясь не сбавлять хода. — Только что я дрался со зверем, дрался насмерть, и мы оба рычали, стремясь скорее убить друг друга. А эти березы спокойно стояли, и ничто бы в них не дрогнуло, если б победил зверь, а не я. Нет, мы навсегда одни, одни на этом свете, и неоткуда ждать помощи. Господь оставил нас, когда мы отвергли райскую жизнь, и теперь мы в одиночестве. Лес, звери, трава — все против нас, против человека. Эта трава, эти березы. Господи, я же убил волка! А зачем я бросился на него? А, да, он так отвратительно жрал лосенка, так мерзко. Но какое мне дело? Они же одно целое — лес, волк, лосенок, у них своя жизнь, зачем же я вмешался? Но это было так мерзко, что я, даже не раздумывая, бросился, и все. Будто он ел ребенка. Нет, я не жалею, что убил его. Я бы потом себе никогда не простил».
 
Березовый лес тем временем стал молодеть и потерял чистоту, смешиваясь с осинником, ольховником, зарослями можжевельника. Вскоре Роман пересек неширокую, но длинную прогалину и вступил в довольно частое подлесье, состоящее преимущественно из осинника.
 
Это взбодрило его.
 
«Так, подлесье. За ним Желудевая Падь, а там и Гнилая канава. Дойти бы скорей, пить хочу невероятно...»
 
И вправду, пить хотелось сильней и сильней. Сильней стала болеть и рука, словно в ней открылась еще одна рана. Роман ускорил шаг. Молодой осинник обступил его, земля была влажной, неровной, невысокая трава срасталась в пучки, то тут, то там мелькали поросшие мхом кочки.
 
«Лес, лес. Всюду лес, — машинально думал Роман, прижимая к животу ноющую руку. — Какой он разный. Только что кругом были березы, а теперь молодое подлесье. А там, за ним, дубняк Желудевой Пади, а потом — старый, милый сердцу лес. Слава Богу, что я могу видеть все это. И так вот идти, идти, идти... Я ранен. Ничего, будет о чем вспомнить. Воображаю, сколько будет рассказано... Запомнить, запомнить все до мелочей, до деталей. Так, я иду по подлесью, вот кочки, вон ольха, вот мои брюки... Господи, все закапаны кровью... Кровь сочится, надо идти быстрее».
 
Он еще ускорил шаг.
 
Перелесье тянулось долго, хотя ему всегда казалось, что от края березняка до дубняка минут пятнадцать ходу. Осинник молодел, срастаясь в густые заросли, стали чаще попадаться разросшиеся кусты ракитника, волчьего лыка и калины. Роман обходил чащобы, чувствуя, как с каждым шагом размягчается, порастает мхом земля. Теперь кочки были на каждом шагу и приходилось перешагивать через них.
 
«Где же дубняк? — беспокойно думал Роман, оглядываясь по сторонам. — Не может быть подлесье таким широким. Бывало, его проскочишь за миг. Может, я вышел северней, а там оно шире? Странно».
 
Он шел, широко шагая, хрустя набившимся между кочками валежником, обходя заросли кустов, а подлесье все не кончалось.
 
Беспокойство стало овладевать им. Впереди маячили все те же острова кустистой зелени разных оттенков, они наплывали, обступали, открывались новые острова, наплывали и они, и так продолжалось бесконечно.
 
— Куда же я зашел? — бормотал Роман, прибавляя ходу, — где же Желудевая Падь?
 
Но Желудевая Падь не показывалась. Он прошел подлесьем еще некоторое время и остановился. Явно он шел не туда, и явно, что это было не подлесье. Роман посмотрел на солнце.
 
Оно было сзади слева.
 
«Все правильно, я иду на север. Там дубняк, там и Гнилая канава. Я не могу идти иначе? Что значит этот вечный молодняк, откуда в подлесье эти кусты и кочки?»
 
Он глянул направо и радостно вскрикнул. Там над кронами молодняка виднелся верх большого леса.
 
— Слава Богу! — облегченно произнес Роман и заспешил туда. Продираясь сквозь кусты и шагая через кочки, он чуть не бежал, забыв про боль, про жажду. В его воображении стоял Аким, поспешно достающий из телеги бочонок с квасом и наливающий полный стакан пенящегося игристого напитка.
 
«А потом засну. Лягу в телегу, в сено и засну, пусть везут меня домой спящего».
 
Кусты кончились. Роман вышел на чистину и остолбенел. Вместо ожидаемого дубняка перед ним встала стена старого густого ельника. Это было так невероятно и страшно, что холодная волна прошла по спине Романа.
 
— Боже мой... что это за лес? — спросил он.
 
Густой ельник ответил ему просторной гулкой тишиной, характерной для старого, долго тянущегося леса.
 
«Куда же я вышел? — лихорадочно соображал Роман. — Откуда здесь ельник? Тут должен быть дубняк. Я никогда не видел здесь ельника. Господи, за что мне это все?»
 
Он в изнеможении опустился на землю. Усталость, жажда и тупая боль в руке, словно по команде, навалились на него.
 
«Не может, не может все это быть. Это сон, тяжелый, навязчивый, когда спать уже невмоготу, а проснуться — сил нет». Разглядывая свои кремовые, выпачканные кровью и землей брюки, Роман засмеялся.
 
— Сон, сон, сон! — повторял он и смеялся в изнеможении.
 
«Убил волка ножом, иду по знакомому лесу и ничего не узнаю».
 
Promenons-nous dans le bois
Pendant que le loup n’y est pas...
— хриплым надтреснутым голосом пропел он, с трудом встал с земли и, усмехаясь, побрел к ельнику. Старый сумрачный еловый лес принял его в себя, окружил шершавыми деревьями, повел по мягкой, устеленной хвоей земле.
 
— Сон, сон, сон, — бормотал Роман, бредя наугад, обходя сумрачные стволы.
 
Ельник был таким высоким и старым, что солнце не проникало вниз, и это создавало впечатление вечернего времени. Здесь не было птиц, глухая тишина стояла кругом, и лишь хруст еловых сучков под ногами Романа нарушал ее. С каждым шагом Роман чувствовал нарастающую слабость, он не в силах был поддерживать раненую руку, она бессильно повисла у бедра, кровь теплой струйкой ползла по кисти, с бледных кончиков пальцев капала на хвою.
 
Роман двигался, как сомнамбула, слабость постепенно стала какой-то далекой и даже приятной. Простирающийся во все стороны лес походил на царство мертвых, на страну забвения, глубоким спокойствием дышал он. И это глубокое спокойствие, словно большая мягкая птица, опустилось на плечи Романа. Он шел в хвойном полумраке, и яркие картины детства ожили в его памяти. Он попеременно был и мальчиком, и юношей, и взрослым мужчиной. Это было так ярко и правдоподобно, что несколько раз он, не видя окружающего мира, натыкался на деревья.
 
Путь ему пересекла дорога. Ничуть не удивившись этому, он свернул и пошел по ней. Двигаясь в полусне, он шел и шел по дороге, повинуясь ее плавному течению.
 
Вдруг его окликнули.
 
Он обернулся.
 
Позади него стояла коляска, запряженная вороной лошадью. В коляске сидел седой человек.
 
«Это Харон», — безучастно подумал Роман.
 
Человек выбрался из коляски и подошел к Роману. Роман узнал его. Это был тот самый угрюмый гость отца Агафона, поднявший на пасхальном обеде тост за детей.
 
«Что он делает здесь?» — подумал Роман, немо глядя на этого странного человека, который также немо смотрел на Романа, стоя перед ним.
 
— Что с вами? — проговорил наконец незнакомец низким тяжелым голосом.
 
— Я только что убил волка, — еле слышно произнес Роман запекшимися губами и, качнувшись, стал падать назад, теряя сознание.
 
IV
 
Лежа навзничь на широких, мягко устеленных шкурами санях, Роман несся через ночной лес. Темные деревья проплывали мимо, верхушками своими то скрывая, то открывая яркое звездное небо. Было свежо, пахло свежеструганым деревом, по-видимому от саней. Роман приподнялся на локте и увидел, что в сани впряжена лошадь, потная спина которой серебрилась под лунным светом.
 
«А где же возница?» — подумалось Роману. Он заворочался и сел.
 
Сани неслись глухим лесом, удивительно легко скользя по обрызганной росой траве, тихо шелестевшей под ними. Лошадь уверенно объезжала деревья, словно давно уже зная эту неезженую дорогу.
 
«Куда она меня везет?» — мысленно спрашивал Роман, пытаясь узнать проплывающий мимо лес.
 
Но места были неузнаваемы. Вскоре лес расступился, и лошадь понесла сани по просторному лугу, серебристо-белому от яркого света луны.
 
«Какая красота!» — восхищался Роман, оглядываясь кругом.
 
Вдруг лошадь фыркнула и понеслась галопом. Ночной воздух засвистел у Романа в ушах.
 
«С чего бы это она? — подумал Роман. — Так и разбиться можно».
 
Он стал искать вожжи в передке саней, но их не было.
 
— Тпппрууу! — крикнул Роман, но лошадь неслась изо всех сил. Роман оглянулся назад и обмер: сотни зеленых парных огоньков двигались в темноте следом за ними. Это были волки. Лошадь неслась, не разбирая дороги, но сани по-прежнему легко скользили по земле.
 
Волки приближались. Роман уже мог различить их темные фигуры; слышалось хриплое дыхание зверей.
 
Роман стал погонять лошадь, крича изо всей мочи. Но вдруг он заметил, что в сани впряжен скелет лошади, с каждым шагом замедляющий свой бег. Сани остановились на залитой луной поляне. Роман с ужасом заметил, что волки расположились по краю поляны и немо замерли, посверкивая глазами. Ни жив ни мёртв, Роман сидел в санях. Скелет неподвижно стоял в конской сбруе. Посередине поляны на куче белых грибов лежал, высунув язык и глядя на Романа, убитый им волк. В шее его торчала рукоятка ножа.
 
Вдруг он поднялся. Зеленые глаза его налились кровью и стали светиться все ярче и ярче, слепя Романа. Он закрыл лицо руками, но свет волчьих глаз был настолько силен, что пронизывал плоть рук, веки и слепил, слепил. Роман уткнулся лицом в медвежью шкуру, но и там нельзя было спрятаться от испепеляющих волчьих глаз.
 
— Господи, помоги! — закричал он и проснулся.
 
Он лежал на просторной кровати в небольшой, но аккуратно прибранной комнате. Солнце, по-видимому, только что вставшее, светило в окно, слепя Романа.
 
Машинально прикрыв глаза правой рукой, он обнаружил, что рука перебинтована. Перебинтован был и локоть левой руки. Роман потрогал локоть. Рука не болела.
 
— Так, значит, то был не сон, — улыбнулся он, сел в кровати и стал разглядывать незнакомую комнату.
 
По зеленому верху яблони, виднеющемуся в окне, можно было догадаться, что комната находится на втором этаже. Стены и потолок были обшиты гладко струганными досками, приятный запах сосны стоял в комнате. Прямо у изголовья кровати на низком столике стояли кувшин с водой, пузырьки и склянки с лекарствами, лежало полотенце. Чуть поодаль располагались две этажерки с книгами, затем старое плетеное кресло. На голой противоположной стене висело ружье. Посередине комнаты стоял круглый стол с двумя стульями, накрытый белой скатертью. На столе стояла голубая ваза с полевыми цветами.
 
Внезапно дверь отворилась, и на пороге показалась женская фигура в глухом и длинном сером платье. Помедлив мгновенье у двери, незнакомка подошла к подножью кровати и, опустив левую руку на деревянную спинку кровати, произнесла тихо и доброжелательно:
 
— С добрым утром.
 
— С добрым утром, — машинально ответил Роман и вдруг узнал в ней ту самую девушку из церкви:
 
«Ее же я видел тогда на балконе. Так значит, я в доме лесничего...»
 
— Как вы себя чувствуете? — спросила девушка, по всей видимости, стараясь знакомыми фразами скрыть свое смущение.
 
— Спасибо, хорошо, — ответил Роман, щурясь от бьющего в глаза солнца.
 
— Так вам солнце спать не дало? — быстро произнесла она, уже без всякой позы, удивив Романа внезапной искренностью и непосредственностью. — Это я виновата. Забыла шторы притянуть.
 
Своей легкой, словно плывущей, походкой она подошла к окну и сдвинула штору так, чтобы свет не падал на Романа.
 
— Не беспокойтесь, я прекрасно спал, а теперь уже надо вставать.
 
— Нет, нет. Как же — вставать? Вам приказано лежать, а мне — ухаживать за вами.
 
— Помилуйте, кто же это приказал?
 
— Доктор Клюгин, ваша тетушка и мой отчим.
 
Девушка стояла возле стола с цветами. В ее опущенных руках было столько девичьей робости, скромности и непосредственности, что Роман улыбнулся:
 
— Простите, мы ведь с вами до сих пор не знакомы. На Пасху в общей суматохе нас никто не представил друг другу. Как ваше имя?
 
— Татьяна, — быстро ответила девушка и тут же поправилась: — Татьяна Александровна.
 
— Очень приятно. А я — Роман Алексеевич.
 
— Мне тоже очень приятно, — ответила она, опять как бы прячась за фразу.
 
— По всей видимости, я в доме лесничего?
 
— Да, в нашем доме.
 
Она подошла к этажерке и взялась за нее руками, словно стараясь спрятать свои руки, так явно выдающие ее характер.
 
— Теперь утро. Неужели я так долго спал?
 
— Вчера вас отчим привез без сознания, — заговорила она, слегка волнуясь. — Он вас в лесу нашел..
 
— Я это помню, — усмехнулся Роман. — Вот только потом что было — не знаю.
 
— А потом он привез вас сюда, мы вас перевязали, и он поехал за Клюгиным. Ваших родных в ту пору дома не оказалось, они ждали вас в лесу на условленном месте. Приехали они только три часа пополудни. Отчим им оставил записку, и они сюда приехали...
 
— Воображаю, что с ними было! — качнул головой Роман, с улыбкой откидываясь на подушку.
 
Татьяна тоже улыбнулась и заговорила совсем по-простому, нисколько не стесняясь:
 
— Да, вы правы. Это был такой переполох! Тетя ваша плакала, дядя хотел ехать в город, все время кричал, чтоб закладывали, Клюгин на них бранился, а вы лежали пластом, в забытьи.
 
— Просто акт из трагедии! — засмеялся Роман.
 
— Ну, теперь-то можно смеяться, — пожала плечами Татьяна, и легкая тень задумчивости сошла на ее лицо. — А тогда все это было страшно. Вас отчим привез всего в крови.
 
Она замолчала, а потом вдруг спросила тихо и как-то настороженно:
 
— Скажите, а вы и впрямь убили волка?
 
— Да. Убил, — ответил Роман, — хотя, признаться, до сих пор не верится. Но — вот подтверждение!
 
Он поднял забинтованные руки.
 
— Он на вас бросился?
 
— Да нет, это я бросился на него с ножом и убил.
 
На девушку сказанное подействовало странно: она отвела глаза и стала безотчетно водить рукой по точеной рейке этажерки. Роман молча смотрел на нее. На вид Татьяне было лет двадцать. Тогда, в церкви, ее лицо показалось Роману не столько красивым, сколько милым, почти ангельским. Теперь же, рассматривая ее, он с каждой минутой убеждался, насколько красива она. Красота Тани не была яркой, поражающей взгляд, подобно Зоиной красоте. В этом лице все складывалось по-другому, не броско, но с тем тихим очарованием, по которому легко отличить русскую девичью красоту от любой другой.
 
У Татьяны были милые зеленые глаза, под дугами тонких бровей смотрящие мягким и внимательным взглядом, в котором явно рассудок уступал место сердцу и душе; по-детски припухлые, правильной формы губы и такой же правильный нос. Овал лица ее обрамляли густые русые волосы, заплетенные простой косой, достающей Татьяне до пояса.
 
Сейчас, когда она стояла у этажерки, голова ее слегка склонилась к плечу, а плечо, хрупкое девичье плечо, обтянутое простым серым молескином, слегка поднялось, словно в недоумении.
 
В позе неподвижно стоящей девушки было столько тихого очарования, столько простоты и в то же время какого-то особого, только ей присущего достоинства, что Роман замер и неотрывно смотрел на нее.
 
Татьяна первая нарушила тишину.
 
— Скажите, зачем вы это сделали? — спросила она, не меняя позы.
 
Роман хотел было ответить в свойственной ему быстрой, полушутливой манере, но вдруг осёкся, почувствовав какую-то неловкость перед этой девушкой.
 
Она спросила его так искренно, как давно уже никто не спрашивал.
 
Именно поэтому ответы вроде «меня толкнул на это азарт охотника», или «я внезапно почувствовал себя воином» показались ему теперь пошлыми и глупыми. Он всерьез задумался: «Действительно, зачем я сделал это? Неужели из-за жалости к лосенку? Ну, с другой стороны, ведь не травой же питаться волку? Но мое сердце содрогнулось от этой сцены. Это все равно что есть ребенка. Я убил его потому, что не мог вынести этого... просто не мог».
 
Роман приподнялся с подушки и, оперевшись руками о кровать, заговорил:
 
— Все дело в том, что я увидел, как этот волк пожирал убитого им лосенка. Это зрелище было так неожиданно, я до этого шел по красивому березовому лесу, собирал грибы. Все было так красиво, безмятежно. И тут вдруг этот хруст молодых костей, кровь и... и эти налитые кровью волчьи глаза. Я просто весь содрогнулся, выхватил нож и безотчётно кинулся убивать.
 
Он замолчал и посмотрел на Таню.
 
Их глаза встретились.
 
— Вы осуждаете меня? — спросил Роман.
 
— Нет, — просто ответила она и замолчала.
 
И действительно, в ее молчании не было ни осуждения, ни удивления, ни скрытого преклонения перед отчаянным поступком Романа. Зато было что-то такое, что бывает у натур глубоких и ищущих.
 
Внезапно за окном послышался звук подъехавшего экипажа.
 
Татьяна подошла к окну:
 
— Вот и Клюгин приехал. Я пойду встречу, а вы лежите покойно.
 
Она быстро выбежала, прошуршав своим длинным платьем.
 
«Совсем как девочка, — заметил про себя Роман, проводив ее пристальным взглядом. — Как, однако, в ней много всего».
 
Снизу заскрипели ступени винтовой лестницы, и в двери показалась сутулая фигура Клюгина. Он вошел, держа в руке потертый фельдшерский саквояж:
 
— С добрым утром, господин победитель волков.
 
— Здравствуйте, Андрей Викторович! — весело откликнулся Роман, усаживаясь поудобнее в кровати.
 
Поставив саквояж на столик в изголовье, Клюгин взял стул, поднес к кровати и уселся совсем вплотную, так что большая голова его, возникнув перед лицом Романа во всех подробностях, заняла полкомнаты.
 
— Нуте-с, на что жалуемся? — произнесла голова положенную казенную фразу, глядя на Романа мутными, слегка насмешливыми глазами.
 
Не переставая улыбаться, Роман ответил в той же манере:
 
— Спасибо, доктор, я абсолютно здоров.
 
Кривая улыбка тронула бескровные губы Клюгина, он вынул из кармашка потертого жилета серебряные часы, взял руку Романа и, склонив голову, стал шевелить губами.
 
Через минуту он убрал часы на место, со вздохом изнеможения раскрыл саквояж, достал деревянную слуховую трубку и приказал Роману:
 
— Ну-ка, задерите-ка рубаху.
 
Роман выполнил приказание, а Клюгин стал слушать, уперев трубку в грудь Романа, повторяя: «Дышите», «Не дышите».
 
Продолжалось это недолго. Клюгин убрал трубку и, умехнувшись, произнес в лицо Роману:
 
— Здоровы как бык.
 
— Приятно слышать, — усмехнулся Роман в ответ.
 
— Да. Сердцу вашему годовалый бычок позавидует. Голова не кружится?
 
— Нет.
 
— Вы, батенька, потеряли порядком крови. Не много, но судя по ране — довольно, чтобы продержать вас неделю в постели.
 
— Да что вы, Андрей Викторович! Зачем превращать все это в трагедию? Я же не Мцыри, в конце концов.
 
— Вы не Мцыри, это верно. Но рана на локте вовсе не пустяковая. Да, признаться, меня не потеря крови беспокоит.
 
— А что же?
 
— Дельце в том, что то четвероногое, коего вы изволили убить...
 
— А откуда вам известно, что я его действительно убил?
 
— Как откуда? Он же, голубчик, давно ободран и в виде шкуры покоится на пялках — там, у сарая.
 
— А как он попал сюда?
 
— Куницын вчера вечером взял собаку и поехал на то место, где вас нашли. Она пошла по следу. Нашла и волка, и вашу шляпу. И даже кузовок с грибами. И лосенка дохлого.
 
— Вот оно что! — радостно удивился Роман и тут же пробормотал: — Постойте... а отчего же Татьяна Александровна спрашивала меня только что, убил ли я волка?
 
Клюгин равнодушно пожал плечами:
 
— Ну, кто ж ее знает. По-моему, эта девица немного того... Все какими-то притчами изъясняется. А впрочем, кто по молодости не мудрил? Я вон в лаптях на лекции ходил, читал Григория Сковороду... А недельку вам полежать все-таки придется.
 
— Почему?
 
— Да потому что у этой канальи волка между зубами черт знает что. Гнилое мясо в натуральном виде. Раны я обработал как полагается, перевязку сменил теперь же. Но заражение крови — это заражение крови. Вам-то еще пожить хочется. А?
 
— Хочется! — засмеялся Роман.
 
— Ну и лежите тихо, — сухо проговорил Клюгин. — Вы теперь герой, Георгий Победоносец. Когда встанете, как раз слух о вас уже пройдет по всей Руси великой. По всему болоту все заквакают: слава Воспенникову — победителю!
 
— Вы Андрей Викторович, неизменны, — Роман откинулся на подушку. — Угостите папиросой.
 
— Bitte.
 
Клюгин достал папиросы, и они закурили.
 
— Скажите, какого черта вас понесло на этого зверя? — спросил Клюгин, доставая из саквояжа бинты, вату, склянку с мазью и ножницы.
 
— Он так отвратительно жрал лосенка, что я не выдержал.
 
— И бросились с ножом?
 
— И бросился с ножом.
 
— Удивительно, как он вас не загрыз.
 
— Я сам до сих пор не верю, что я убил его, а не наоборот.
 
— М-да... любопытно. Для нашей вялотекущей жизни это прямо подвиг... ну-ка, дайте руку.
 
Роман протянул Клюгину руку, и фельдшер стал развязывать повязку на локте.
 
— М-да! — усмехнулся Клюгин. — Значит, вот вам как все небезразлично.
 
— Не знаю, — пожал свободным плечом Роман. — Просто жалко было слабого. А волк так омерзительно жрал. Этот хруст... До сих пор в ушах стоит.
 
— Да я бы, если б даже ребенка он жрал, еще живого, и то б не вмешался. Одним мучеником меньше — и все тут.
 
— Уж вы-то конечно не вмешались бы, — пробормотал Роман, чувствуя знакомую брезгливость к Клюгину.
 
— Ну, правда, посудите сами, один жрет другого, так что ж с того? Волку надобно жрать кого-то. Он же не корова. Вы не набросились бы на корову, когда она жрала траву. А чем этот паршивый лосенок лучше? Или что, в вас эстетика, так сказать, восстала?
 
— Скорее этика, чем эстетика.
 
— Да какая к черту этика, это же четвероногие! — засмеялся Клюгин, ловкими, привычными движениями сматывая бинт. — Один жрет другого, потом сам дохнет, удобряет землю, из нее растет трава, которую, в свою очередь, жрет новый лосенок. Паскудный круговорот жизни. И нечего вмешиваться в него. Другое дело — инстинкт убийцы. Это ясно. Увидели дичь — погнались, убили. Это нормально, хотя тоже скучно. Но зачем объяснять это какой-то этикой, каким-то человеческим отношением? Сказали бы еще, что вам по-христиански стало жалко этого лосенка.
 
— А я именно это и хотел сказать. В каждом из нас живет автономная мораль, в каждом есть добродетель. И сострадание есть в каждом. Оно может проявляться как угодно и вкладываться в разные, казалось бы пустяковые, вещи. Макарий Египетский, к примеру, пожалел однажды попавшую в паучью сеть бабочку. Это показалось ему торжеством греха над добродетелью. И он ее освободил. Конечно, если бы погибла бабочка, ничего бы не произошло, никакой трагедии. Но он проявил себя как homo sapiens. Как человек с автономной моралью. Называйте это христианством, буддизмом или просто добротой, как угодно. Во мне откликнулся мой нравственный закон, то есть — моя воля. Она и толкнула меня вперед... ух как больно, — Роман поморщился, так как Клюгин в этот момент не очень милосердно отодрал присохший к ране бинт.
 
— Автономная мораль... добродетель... — морщась, Клюгин бросил старый, меченный кровью бинт на пол. — Да откуда вы точно знаете, что она обязательно в нас? Что доказывает это? То, что люди стараются до поры не убивать друг друга? Поверьте мне, милейший, объявите завтра о роспуске всех правительств, государственных учреждений, армий, об отмене всех законов — реки крови затопят землю. Потечет, потечет кровушка, и утонут в ней эти ваши «автономия морали», «добродетель», этические категории. Все утонет. Все.
 
— Тогда позвольте вас спросить, почему же эти злые и дикие, по-вашему, люди со времен Адама не только убивали, но и строили города, хранили культуру, объединялись в государства? Не является ли это доказательством того, о чем так просто написал Кант в «Критике чистого разума»?
 
— Они сбивались в эти самые государства, потому что подсознательно боялись себя! — резко отчеканил Клюгин, накладывая марлю с мазью на рану. — Армия, полиция, департаменты — все создано для обуздания самих себя, своих инстинктов. И культура тоже.
 
— То есть Бах и Рафаэль тоже, по-вашему, для обуздания?
 
— Да, да. Для обуздания. Не дергайтесь, молодой человек, а то соскочит, — он стал перевязывать рану. — Бах, Бетховен, Рафаэль — все это ширмы, крышки, под которыми клокочет libido, tanatos, жажда убийства.
 
— Какая глупость... — вырвалось у Романа.
 
— Правильно. Это во все времена будет объявлено глупостью. Страх смерти — вот сила, создавшая все религии, породившая государства. Все, все боятся умереть. А я — нет.
 
Он завязал концы повязки узлом, обрезал ножницами, взял со столика мундштук с папиросой и, затянувшись, встал, подошел к окну.
 
Минуты две в комнате была тишина, потом Роман произнес:
 
— Мне кажется, Андрей Викторович, вы об этом жалеете.
 
Клюгин в ответ лишь усмехнулся и, вытащив окурок из мундштука, бросил за окно.
 
— Да. Скажите пожалуйста, отчего я так долго спал?
 
— Я вам опия дал. Вы тогда бредили, в беспамятстве были. Сон — лучшее лекарство, как говаривал Авиценна. Рана ваша вроде не нагноилась, мазь у меня дельная... Да, я еще вчера барышне порошки дал, будете пить три раза в день. Натощак.
 
— А почему я здесь лежу, а не дома?
 
— Я посоветовал вчера оставить вас в покое. Хотя советовать вашим родным — занятие неблагодарное и бессмысленное. Здесь вчера творилось нечто невообразимое. Оплакивание Гектора. Вой, стенания, идиотские советы — тьфу! Терпеть не могу, когда сталкиваются медицина и родные больного. А ваши родственнички могут кого угодно из себя вывести. От их советов камни застонут. Дядюшка ваш, например, посоветовал мне дать вам рому. И знаете почему? Потому что он по цвету напоминает кровь и действует согревающе! Каково, а?
 
Роман засмеялся.
 
— Ага, легки на помине, — пробормотал Клюгин, глядя в окно. — Едут забирать вас. Но это уже — без меня. Встречаться с ними мне резона нет — и так нервы ни к черту!
 
Он быстро подошел к столику, побросал в открытый, пахнущий аптекой саквояж свои нехитрые принадлежности, захлопнул его и, подхватив, направился к двери, быстро говоря на ходу:
 
— Значит, главное — полежать, пить порошки, делать перевязки. Есть получше... Я вас навещу.
 
Дверь за ним захлопнулась.
 
«Видно, досталось ему вчера! — весело подумал Роман и, вспомнив про ром, засмеялся. — На кровь похож...»
 
Дверь приоткрылась, и вошла Татьяна.
 
— Едут ваши, — произнесла она, глядя своими внимательными глазами. Роман, с лица которого еще не сошла улыбка, смотрел на нее с нескрываемым интересом.
 
— Отчего Клюгин так выбежал? — спросила она, отводя глаза.
 
— Испугался встречи с моими. Они вчера его вывели из себя.
 
Татьяна улыбнулась, и глаза их вновь встретились.
 
«Какое чудное создание. Почему я раньше не обратил на нее внимание?» — подумал Роман и спросил:
 
— А где же ваш батюшка?
 
— Он на делянки поехал. Там артельные просеку делают.
 
Положив обе руки на высокую спинку подножья кровати, она смотрела куда-то вбок.
 
«Как она мила, — думал Роман, глядя на хрупкие плечи и тонкие, по-девичьи беззащитные пальцы, — как же она все-таки мила!»
 
— Татьяна Александровна, скажите... — произнес он, желая только одного: чтобы она посмотрела на него.
 
Она подняла взгляд, глаза их встретились.
 
— Скажите, пожалуйста, — проговорил Роман, чувствуя, как в груди у него при ее взгляде вскипает жаркая волна, заставляющая его трепетать. — Скажите, — повторил он, и она, почувствовав все, снова отвела глаза. Щеки ее заалели.
 
«Господи, как быстро!» — мелькнуло в голове Романа.
 
Потупив очи, она стояла перед ним — стройная, прелестная девушка с заалевшими щеками. Внизу послышался шум.
 
— Это ваши, — очнулась Татьяна от забытья и, коснувшись ладонью щеки, не взглянув на Романа, вышла.
 
— Это наши, — автоматически повторил Роман. — Наши. Они ведь забирать меня приехали.
 
Он вздрогнул.
 
«Значит, я уеду отсюда? Как же так... Уеду, не буду видеть ее? Да... Но там моя картина, мой дневник... занятия. Занятия? Черт возьми. Как же я ее не увижу? Теперь ведь мне непременно надо видеть ее».
 
Послышался скрип ступеней, и в комнату вошли Антон Петрович с Лидией Константиновной. Таня вошла следом и стала у двери.
 
— В здравии, в здравии! — загремел дядя, обнимая Романа и целуя его в обе щеки. — Вот он, Зигфрид наш!
 
— Ромушка, мальчик мой! — обняла его тетя из-за спины Антона Петровича. — Господи!
 
Сквозь объятия и руки родных Роман взглянул на Таню. Она смотрела на происходящее с какой-то радостной грустью, глаза ее радовались, а губы были грустны.
 
— Как же ты его, а? Расскажи немедля! — гремел дядя. — Я видал, он там висит распяленный! Матёрейший волчище! Как ты его?! Ну, это же невозможно, господа хорошие!
 
— Антоша, оставь Ромушку в покое, я умоляю тебя! — тетя оттаскивала своими тонкими руками Антона Петровича. — Он же только недавно был без памяти! Татьяна Александровна, голубушка, скажите хоть вы ему!
 
— Да, да, — произнесла Татьяна, стараясь не смотреть на Романа. — Только что был доктор Клюгин. Он говорил о покое, оставил порошки... вот, они у меня. — Из кармашка платья она достала коробочку с порошками и протянула тетушке.
 
— Что, он был уже? — удивилась Лидия Константиновна.
 
— Да, был. Был и ушел.
 
— Так это его экипаж у крыльца?
 
— Должно быть, его. Я оставлю вас? — спросила Татьяна, отдав порошки тете.
 
— Спасибо вам, голубушка, — проговорила тетя, целуя Татьяну.
 
— Бог наградит вас за заботу о страждущем! — Антон Петрович подошел к девушке и, решительно взяв ее руки, расцеловал их, чем поверг ее в еще большее смущение.
 
Она быстро вышла с выражением такого невинного смущения, что Роман содрогнулся. Горячая волна снова ожила у него в сердце.
 
— Милое дитя! — произнес Антон Петрович вслед Татьяне. — Вот послал Бог лесничему утешительницу на старости лет. Ангельское создание.
 
— Ромушка, милый наш, как ты себя чувствуешь? Говори, не томи нас! — Тетя села на кровать к Роману и, обняв, поцеловала в висок.
 
— Прекрасно, прекрасно я себя чувствую, тетушка, — ответил Роман, внутри несколько расстроенный уходом Татьяны.
 
— Клюгин был? Он перевязку сделал? Не загноилась рана твоя?
 
— Все прекрасно, тетушка. Все хорошо.
 
— Да чего ж хорошего, мальчик мой! Ты же на волосок от смерти был. Ну зачем, зачем ты пошел не с нами?!
 
— Тетушка, милая, я ни о чем не жалею, ни о чем! — отвечал Роман, все думая о Тане: «Отчего ж она ушла? Я даже не успел поговорить с ней».
 
— Вот это слова настоящего мужчины! Воина! Молодец. Коли бросился зверь — не беги, а прими бой!
 
— Дядюшка, это не он на меня бросился, а я на него.
 
Воспенниковы замолчали.
 
— Как — ты на него? — спросила тетя, непонимающе глядя на Романа.
 
— То есть как это? — спросил Антон Петрович.
 
— Очень просто. Я шел, увидел, как волк жрёт лосенка. Меня это просто взбесило. Я вытащил нож и бросился на него. Он немного отбежал, а потом развернулся и принял бой. Вот и все.
 
Прошли несколько беззвучных секунд, затем тетушка поднесла руки ко рту и, склонив голову, прошептала:
 
— Боже, Боже мой...
 
Антон Петрович, стоявший после вышесказанного неподвижно, подошел к Роману, наклонился и поцеловал его в голову. Выражение лица его при этом было тяжелым. Затем он отошел к окну и со вздохом скрестил руки на груди.
 
— Успокойтесь, тетушка, — Роман обнял Лидию Константиновну за плечи. — Все позади.
 
— Боже, Боже мой... — повторяла тетя, спрятав нижнюю часть лица в ладони.
 
— Полноте, тетушка! — улыбнулся Роман. — Зачем так переживать?
 
Лидия Константиновна опустила руки и произнесла как можно серьезнее:
 
— Обещай мне, Роман, что... что такое никогда больше не повторится. Обещай светлой памятью твоих покойных родителей.
 
— Обещаю, тетушка, — ответил Роман и поцеловал тетину руку.
 
Слышно было, как под окнами Савва разговаривал в своей прибауточной манере с кучером клюгинского экипажа.
 
— Где же твой спаситель? — спросил Антон Петрович, глядя в окно.
 
— Татьяна Александровна сказала, что поехал на делянки.
 
— Да. Вовремя он тогда тебя встретил.
 
— Господи, да мы все должны молиться на Адама Ильича! — воскликнула тетушка. — Если бы не он! Что бы было б, а? Вы понимаете, что могло бы случиться? Ты бы мог просто кровью изойти и погибнуть в лесу! Ты понимаешь это?
 
Улыбаясь, Роман кивал. Сегодняшнее утро словно приоткрыло перед ним новую, неведомую дверь, за которой начинался чудный, переливающийся радугами мир. Он еще не видел этого мира, но уже мог почувствовать его пьянящую прелесть, от которой у него так сладко замирало сердце.
 
«Я будто заново родился этим утром, — думал он, не слыша тетушкиных причитаний. — Она словно разбудила меня. Хотя нет — разбудило солнце, а она вошла следом. Как это было прелестно — видеть ее, говорить с ней. Она вон там стояла, говорила со мной. Как она смутилась от моего взгляда! А эти руки, милые, совсем еще детские руки. Но глаза умны не по-детски. А выбежала тогда, как ребенок, как девочка! И сколько в ней простоты и доверчивости. Эти фразы. Она прятала за ними простоту, искренность и доверчивость. То, что так легко разрушается людьми. То, что я растерял за эти три года...»
 
А тетушка между тем, раскрыв внесенный Саввой чемодан, достала белье и летний костюм Романа, стала раскладывать на кровати. Антон Петрович с пустым чемоданом спустился вниз, тетушка хотела было помочь Роману переменить нательную рубашку, но он наотрез отказался, и она вышла тоже.
 
Облачившись в светлые брюки и кремовую рубашку с сиреневым бантом, Роман повесил левую руку на приготовленную тетей перевязь и хотел уже спуститься вниз за всеми, но взгляд его случайно остановился на одной вещице, стоящей сверху на этажерке. Это была небольшая фарфоровая статуэтка лесной богини Дианы, сделанная, по-видимому, в Мейсоне. Маленькая богиня мгновенье назад выпустила стрелу из золотого лука и теперь, замерев, следила за ее полетом.
 
Кончиком пальца Роман провел по маленькой руке, сжимающей лук. Рука была хрупкой, тоненькой, но в то же время сильной, уверенной.
 
«Хрупкое может быть сильным, — безотчетно подумал Роман. — И это по-настоящему красиво».
 
Повернувшись, он окинул взглядом деревянную комнату, словно благодаря ее за все то новое, что вошло в него здесь сегодня. Внизу за окном слышались голоса. Один из них принадлежал Татьяне.
 
«Еще вчера я бы не выделил этого голоса, — радостно подумал Роман, — а сегодня я слышу его отдельно от всех других».
 
Он прошел в дверь и по винтовой лестнице стал спускаться вниз.
 
Спустившись, он прошел по коридору и вышел на крыльцо. Перед ним стояла старая дядина коляска, запряженная Костромой, с Саввой на козлах, который, завидя Романа, привстал и, кивая плешивой головой, запричитал:
 
— Здравия желаем, Роман Лексеич, здравия желаем, многоспасительный наш!
 
— Здравствуй, Савва, — кивнул Роман старику, ища глазами среди суетящихся у коляски родственников Татьяну.
 
Но ее там не было.
 
Роман оглянулся и вздрогнул: она стояла рядом с ним, за обвитым плющом столбиком крыльца, и смотрела на него.
 
— Вы... — произнес Роман и замер, не в силах оторваться от ее глаз.
 
— Я про лестницу забыла предупредить вас, — сказала Татьяна, отводя глаза. — Очень крута, а вы еще слабы.
 
— Я уже спустился, благодарю вас, — автоматически ответил Роман, поражаясь красоте ее рук, нервно и в то же время неторопливо перебирающих листья плюща.
 
— Поправляйтесь, — произнесла она, не глядя не него. В ее фигуре чувствовалось беспокойство, полуоткрытые губы были прелестны.
 
— Спасибо вам, — произнес Роман и добавил с внутренним трепетом: — Татьяна Александровна.
 
Звук своего имени странно подействовал на Татьяну, это словно успокоило ее. Слегка улыбнувшись, она посмотрела Роману в глаза и проговорила:
 
— Не за что благодарить.
 
И снова знакомая алая волна затопила грудь Романа по самое горло, не давая вздохнуть. По всей видимости, лицо его в этот момент тоже изменилось, отразившись тут же, как в зеркале, в Татьянином лице. И по ее взволнованным губам и отведенным глазам он понял, что с ним творится. Ему стало неловко.
 
— Рома, мы уже готовы. — Тетушка подошла к ним и трижды поцеловала Таню в покрасневшее лицо, повторяя: — Спасибо вам, голубушка, спасибо, ангел вы мой!
 
Роман зачарованно смотрел, как Татьяна безвольно, с налетом грустного отстранения подставляет лицо под тетушкины губы.
 
— Спасибо, душа моя! — подошел Антон Петрович и в свою очередь расцеловал прелестные Танины руки. — Жду вас с папенькой на мой день рождения. Не забудьте!
 
— Как же забыть... — улыбнулась Таня.
 
Роман чувствовал, что никакие силы не способны оторвать его от общения с этим существом. Превозмогая себя, он неловко поклонился и пошел к коляске, медленно переставляя одеревеневшие, словно не свои, ноги.
 
Забравшись, он сел на кожаный пуф спиной к Савве, в то время как Воспенниковы не торопясь разместились напротив.
 
— Прощайте, голубушка, Татьяна Александровна! — крикнула Лидия Константиновна, махая рукой Татьяне, так и стоящей у обвитого плющом столбика крыльца.
 
Антон Петрович приподнял с головы белую фетровую шляпу и летним зонтиком тетушки слегка толкнул Савву в плечо. Старик, засмотревшийся на пасущуюся неподалеку стреноженную кобылу лесничего, хлестнул кнутиком Кострому, и коляска резво покатилась.
 
Полуобернувшись, Роман ничего не видел, кроме стройной фигуры в сером платье. Коляска катилась, дядюшка и тетушка что-то говорили ему, а он все смотрел и смотрел на уменьшающуюся Таню, неподвижную, словно фарфоровая статуэтка. Но — вдруг статуэтка ожила и медленно пошла влево от крыльца.
 
— Ромушка, как твоя рука, скажи мне правду, — умоляюще склонилась к нему Лидия Константиновна.
 
Между тем дорога резко вильнула в лес, и Таня пропала за густой, яркой стеной зелени.
 
Роман повернул лицо к чете своих родственников и, пожалуй, впервые за все времена они вдруг показались ему скучными.
 
— Что же ты молчишь? — тетушкина рука коснулась его плеча.
 
— Что? — вопросительно посмотрел на нее Роман.
 
— Я спрашиваю, как твоя рука?
 
— Прекрасно, — усмехнулся он. — Теперь все прекрасно.
 
— Как прекрасно? Наверняка ведь болит. Ты придерживай ее другой рукой...
 
— А что же ты, братец, на свой трофей не посмотрел? — спросил Антон Петрович, расстегивая ворот своей косоворотки. — Он же на дворе у них распятый висел, сходил бы!
 
— Что? Кто распятый? — бормотал Роман, бесцельно обшаривая глазами лес.
 
— Да волчище! Волчище твой у них на пялице во дворе, здоровенный, как прямо медведь! Надо было б посмотреть!
 
— Антоша, ну что ты с этим волком, будь он неладен! Рома, Клюгин тебя перевязал хорошо? Теперь я сама тебе буду перевязки делать, у меня это лучше получается. Не трясет руку? Савва! Что ты гонишь так, езжай потише!
 
— А и потишай можно! — замотал головой старик, подтягивая вожжи. — Пр, пр, пр! Охолони-ко!
 
Кострома побежала медленней.
 
Антон Петрович во все глаза смотрел на племянника, массивное лицо его источало азарт и чисто охотничье возбуждение.
 
— Рома, голубчик, ну теперь ты расскажи, расскажи поподробней, как все было! — с нетерпением попросил он.
 
— Ведь это ж как подумать — волка голыми руками задушить! Эвон, это ж как так можно! — обернулся к ним Савва.
 
— Погоди, старик, — махнул на него рукой Антон Петрович. — Рома, не томи, голубчик, рассказывай!
 
— Что же мне рассказывать? — рассеянно усмехнулся Роман.
 
— Расскажи с того момента, как мы тогда разошлись, прямо с этого!
 
Роман вздохнул и стал рассказывать.
 
Он говорил спокойно, даже несколько равнодушно, словно речь шла о чем-то обычном, не интересном, а главное — давно миновавшем. Поглядывая по сторонам и в порядке вежливости останавливая взгляд на лицах своих слушателей, он подробно пересказал все случившееся с ним, не реагируя на возгласы испуга или удивления, то и дело раздававшиеся в коляске. Он рассказывал так, будто все это невероятное происшествие случилось вовсе не с ним, даже — не с его близким знакомым, а с каким-то далеким, совершенно чужим человеком, которого он ни разу в жизни не встретил, но историю убийства этим человеком волка слышал, и вот теперь пересказывает ее своим родственникам, причем далеко не в первый раз. Слушатели же, напротив, так были захвачены рассказом, что вовсе не заметили этого странного состояния Романа, они ахали, охали на все лады, перебивали вопросами, требовали подробностей и, главное, давали советы, причем иногда с такой страстью и настойчивостью, словно вся история происходила сейчас, у них на глазах.
 
— Надо было б ружье взять, Ромушка, милый мой! Зачем же ножом, Господи! Посмотрел бы, да и пошел прочь. Обошел бы роковое место! — закрывала лицо руками тетушка.
 
— Куртку, куртку на левую руку навернул и ему в пасть, а сам в брюхо ножом! В брюхо — ножом! — гремел на весь лес раскрасневшийся Антон Петрович.
 
— Как же так, Царица Небесная! Это ж страсти-то лютыя — с волком бороться! Я и собаку-то, чай, за полверсты обойду, помилуй нас, грешных! — болезненно бормотал Савва, непрерывно качая головой.
 
Романа несколько раздражали их возгласы, но он, не реагируя и не вступая с ними в обсуждения, все рассказывал и рассказывал, пока не дошел до момента своего плутания по лесу. Полагая, что кульминация повествования позади, он с некоторым облегчением поведал, как заплутал, хоть и шел, по своему убеждению, верно, и как попал в незнакомый ельник. Но для слушателей кульминацией, как ни странно, явилось именно это. Когда все трое услыхали, что Роман, двигаясь из усохинского березняка, заблудился в поисках Желудевой Пади, — негодующие крики, причитания и стоны разнеслись по лесу.
 
— Господи, Ромушка, я бы шла влево, влево, там и конец березняку! Ой, ты же мог погибнуть, умереть без помощи!
 
— Зачем, зачем же ты вправо двинул так?! Это же ясно как солнце: вот Бабий луг, вот березняк, вот налево подлесье, а там Желудевая Падь, Косик и Гнилая канава! Налево пошел, десять минут ходу, — и подлесье! Боже мой, Рома! Ты же наши места должен лучше меня знать, как же тебя понесло к Бучинской?!
 
— Царица Небесная, куды ж там плутать? Это ж с закрытыми глазами добраться можно, родимая моя мамушка!
 
Их громкие возбужденные советы, укоры и увещевания сыпались на Романа, словно еловые шишки. Он же, рассеянно вглядываясь в лица спутников, думал о своем, и поток мыслей, усиленный движением коляски, нес его, отделяя от всех и вся.
 
«О чем говорят эти наивные люди? — думал Роман. — Что они хотят от меня? Почему они ничего не видят и не замечают? Там, в доме, они прошли мимо нее, как мимо служанки, как мимо вещи, ничего не заметив. Отъезжая, они махнули ей, отвернулись ко мне, чтобы задавать нелепые вопросы. А раньше, раньше, все это время почему они ничего не говорили мне о ней? Или они так слепы и глупы, что ничего не замечают, кроме варенья и соленых грибов? Но как возможно не заметить ее?»
 
— Ну а потом-то что было, Рома? — спросила тетушка, слегка тряхнув его за плечо. — Рома? Ты что, плохо себя чувствуешь?
 
Роман, очнувшись, поднял на нее глаза и вдруг спросил:
 
— Тетушка, вы давно знакомы с дочерью лесничего?
 
— С Танечкой? Ну... меньше года. Как только они приехали, так и познакомились.
 
— А отчего они не бывают у нас?
 
Придерживая шляпку, раскачиваясь на сиденье от ухабистой дороги, Лидия Константиновна пожала плечами:
 
— Не знаю. Адам Ильич человек замкнутый, суровый. А Танечка — она же еще ребенок, разве она одна поедет. Впрочем, нет, она бывала у отца Агафона.
 
— И у Рукавитинова, — быстро подсказал Антон Петрович и с нетерпением протянул перед Романом свою огромную руку, словно прося милостыни. — Ну, а потом, в ельнике, как тебя Куницын встретил?
 
— Куницын? — Роман достал портсигар и поспешно раскрыл его. — Куницын... Да Бог с ним, с Куницыным, дядюшка. Скажите лучше, мне и впрямь придется с этой рукой лежать?
 
— Непременно, Ромушка, непременно лежать! — зачастила тетя. — Ты потерял много крови, у тебя могут быть головокружения, да и рана была глубокой! Лежать, милый мальчик, только лежать!
 
— Погоди, Лида, дай ему сказать! — нервничал Антон Петрович.
 
— Говори, говори, Ромушка. Рассказывай.
 
Но Роман не спешил рассказывать. Достав папиросу, он закурил и, пуская дым, произнес:
 
— Как странно.
 
— Что странно? — спросил Антон Петрович.
 
— Странно, что под боком у нас живет... живут такие замечательные люди, а мы их не знаем.
 
Тетя снова пожала своими узенькими плечами:
 
— Но, Ромушка, мы знаем их и любим. А теперь и вовсе будем все благодарны Адаму Ильичу. Теперь мы будем видеть его чаще.
 
— И Татьяну Александровну, — утвердительно произнес Роман.
 
— И Татьяну Александровну, — произнесла тетушка и вдруг осеклась, посмотрев на Романа с полуиспугом.
 
Антон Петрович смотрел настороженно, хоть и с усмешкой.
 
Потом дядя и тетя молча переглянулись.
 
До конца пути больше вопросов они не задавали.

 

332

поделиться